ГЛАВА ДЕСЯТАЯ - УЧЁБА

      Плац. Утро. Первый урок       Строй стоял неровно — слишком много разных людей, слишком мало одинакового понимания, что происходит. Кто-то косился вбок, кто-то стискивал зубы, кто-то уже проклинал момент, когда подписал контракт. Сержант Кафка вышел перед строем медленно. Спокойно. Это было хуже крика. Он обвёл взглядом лица. Считал. Молчал.       — Интересно, — сказал он наконец. — Очень интересно.       Он снова посмотрел на строй. Потом — на планшет. Потом обратно.       — Мне казалось, — произнёс Кафка почти ласково, — что я ясно сказал: построение.       — И мне кажется… что одной твари не хватает.       Никто не шевельнулся.       — Значит так, — продолжил он, убирая планшет. — Раз уж один из вас решил, что он особенный… поиграем.       Он сделал шаг вперёд.       — Игра называется «Крокодил».       Кто-то непонимающе моргнул.       — УПОР ЛЁЖА — ПРИНЯТЬ!       Крик ударил, как пощёчина. Строй рухнул вниз почти синхронно — почти. Локти, ладони, бетон. Кто-то поставил руки криво, кто-то слишком широко. Владимир — как учили. Не идеально. Достаточно. Кафка прошёлся вдоль линии.       — Слушаем внимательно, — сказал он уже спокойнее. — Я считаю.       — РАЗ — отжались.       — ДВА — отжались.       — Если я вижу, что кто-то ФИЛОНИТ — счёт НЕ ЗАСЧИТЫВАЕТСЯ.       Он остановился у одного из курсантов.       — А если мне не понравится ваше ебало…       Он наклонился.       — …я просто начну сначала.       — РАЗ!       Тела пошли вверх. Кто-то дрожал уже на первом повторе.       — ДВА!       Один курсант не дожал. Совсем чуть-чуть.       — Стоп.       Тишина. Только тяжёлое дыхание.       — Мне показалось, — сказал Кафка, — или вот это было жалкое подобие отжимания?       Он выпрямился.       — НЕ ЗАСЧИТАНО.       Он поднял руку.       — СНАЧАЛА.       Стон прошёл по строю, но никто не сказал ни слова.       — РАЗ!       Владимир чувствовал, как тело работает — не на пределе, но внимательно. Он играл усталость. Дыхание сбито. Лицо напряжено. Всё честно.       — СЕМЬ! ВОСЕМЬ!       Кафка снова шёл вдоль строя, как метроном.       — Запомните, — бросил он, — пока одного из вас нет, страдают все.       — Это и есть команда.       — Это и есть Альянс.       Где-то вдалеке хлопнула дверь. Быстрые шаги. Бег.       Кафка даже не повернул головы.       — ДЕВЯТЬ!       Тень упала на край плаца.       — ДЕСЯТЬ!       — СТОЯТЬ.       Он наконец обернулся. Запыхавшийся курсант замер у края плаца. Глаза расширены. Форма наспех застёгнута. Кафка посмотрел на него. Медленно. С интересом.       — А вот и наш крокодил, — сказал он. — Познакомься. Это — твоя река.       Он повернулся к строю.       — Отдых? — Усмехнулся.       — Нет. — Он снова поднял руку.       — УПОР ЛЁЖА — ПРИНЯТЬ.       И где-то глубоко внутри Номад отметил: первый социальный якорь установлен. Через боль. Через коллектив. Через простую, старую, как армия, формулу. Плац. Завершение отжиманий и бег на полосу       — ДЕСЯТЬ! — крикнул сержант Кафка.       — ВСТАТЬ! — добавил он моментально.       Курсанты мгновенно поднялись, кто-то тяжело, кто-то аккуратно, выравниваясь в линии.       — Познакомьтесь, — сказал Кафка, указывая на него. — Это Льюис. Он опоздал.       Льюис покраснел, но крепко держал спину.       — И я хочу, чтобы вы все запомнили одну вещь, — продолжил Кафка, обходя строй. — В Альянсе все ровняются по последнему. Если последний долбоёб — все долбоёбы. И отношение соответствующее. Он резко повернул голову к строю. — Поняли?!       Строй молчал, глаза расширены, спины прямые.       — А теперь, — Кафка сделал паузу, давая осознать вес сказанного, — бегом марш на полосу препятствий!       — Двести метров, — добавил он уже почти шепотом, но так, что каждый услышал, — и я проверю каждого с пристрастием. Старт.       — Владимир Высоцкий, — крикнул он, выделяя Номада, — твои глаза должны быть на линии. Каждое твоё движение должно работать. Понимаешь?!       Владимир кивнул, слегка напрягаясь. Он наблюдал и считывал. Лицо ровное, но внимание на максимум.       — Каждый прыжок, каждый подъём, каждый шаг — это экзамен! — продолжал Кафка. — И если я увижу ленивого или того, кто пытается «сэкономить» — я не буду щадить.       Стараясь, но без шума, все бросились бежать. Дорога была жёсткой: грязь, бетон, искусственные рвы, стены, канаты. Кафка шёл вдоль, смотрел на каждого и делал едкие комментарии:       — Ты думаешь, что это легко?!       — Шевели ногами, а не головой!       — Вот так и умирают слабые.       И всё это время внимание сержанта было приковано к Владимиру. Он заметил: шаг точный, не спеша, дыхание ровное, без лишнего шума, руки аккуратно работают на препятствиях, как у человека, который выучил технику без единой ошибки.       — Вот ты, Высоцкий, — крикнул Кафка, когда Владимир закончил очередное препятствие, — смотри на остальных и запомни: никто здесь не сделает работу за тебя. Ни один шаг, ни один прыжок!       Он снова обернулся к строю:       — И если кто-то думает, что это игра — вы ошибаетесь. Это ваша жизнь, ваша дисциплина и ваша позиция в строю.       Для Льюиса и остальных — это была первая жёсткая демонстрация того, кто главный. Для Номада — важнейшая разведка, первый раз, когда он оценивает физические и психологические границы каждого, и как себя выделить, не выдав себя.       Полоса препятствий. Жёсткая проверка. Старт дан. Курсантов словно выбросили на волю, но каждый шаг, каждый прыжок и каждый удар ногой в землю под контролем сержанта Кафки.       — Держи спину, салага! — крикнул он в сторону Льюиса, который всё ещё пытался понять, где его ноги. — Ты что, думаешь, тут игрушки раздают?!       — Каждый чертов шаг — экзамен, и я вижу каждого долбоёба, который пытается сэкономить!       Льюис вскакивал на стену, цепляясь за канаты, скользил по грязи, срывался, но Кафка не давал ни секунды передышки:       — Давай, сука, быстрее! Ты че, курицу крошишь или марш бегаешь?!       — Шевели руками, кретин!       Он прошёл мимо Владимира, заметив, как тот аккуратно, почти без шумов, перепрыгивает через рвы и взбирается на канаты.       — Вот ты, Высоцкий, у тебя получается пиздато?! — крикнул Кафка, резко останавливаясь. — Да ты, сука, как танк! Не шумишь, не паникуешь… А остальные — будто беременные сныксы, кто за кем?!       Владимир чуть ускорился, ровнее дышал, не реагировал на обидные комментарии, но каждое слово сержанта обрабатывал, как урок: кто слаб, кто силён, кто трясётся, а кто держит строй и себя.       — Льюис, что с тобой?! — Кафка опрокинулся к нему на пару шагов. — Ты че, дрожишь? Я сказал «бегом», а не «посмотри в землю, салага»!       — В Альянсе все ровняются по последнему! Если ты долбоёб, который не понимает, что ему говорят — остальные все такие же, понял?!       Льюис кивнул, губы дрожали, но он побежал ровнее.       — И не думай, что я забуду твои берцы в грязи! — продолжал Кафка, уже переходя на других. — Каждый ебаный шаг я буду видеть. А если кто-то попытается жопу спрятать — я найду, сука, и покажу всем, кто тут дерьмо!       Он медленно обошёл строй, крича на каждого:       — Держи руки, сука, держи!       — Не экономь дыхание, а то сдохнешь раньше времени!       — Если у тебя мозги такие же слабые, как руки — я их полежу на плац!       И вот момент, который не мог пройти мимо: Владимир Высоцкий.       — Эй, ты, Высоцкий! — Кафка остановился рядом с ним. — Да ты, сука, как будто тут родился! Лёгкий, тихий, точный… А остальные — херовы дебилы!       — Я вижу каждый шаг, каждое движение, каждую ебаную мысль, которая у вас в пустой голове!       Кафка поднял руку к Льюису и остальным:       — Смотрите на него, салаги! Вот как надо быть, чтобы не выглядеть, как последние ублюдки, что кричат, дрожат и пытаются обмануть и схитрить!       Полоса продолжалась. Канаты, рвы, бревна, грязь, бетон.       Кафка шёл вдоль, не давая отдыха, каждое действие сопровождая своим матом:       — Тянись, сука!       — Не стой, долбоёб, работай!       — Это не прогулка, а жизнь! И тут вы ничто, если не дойдёте до конца!       Каждое падение — крик, каждое опоздание — новый мат.       Владимир шел как тень, тихо, ровно, но каждое движение считывал.       — Высоцкий, сука, смотри на этих долбоёбов! — крикнул Кафка, показывая на остальных. — Ты учишься выживать среди дебилов! И если хоть один из них споткнётся — вы все споткнётесь! Понял?!       Льюис уже задыхался, грязь на лице, руки в крови, но бежал ровнее. Остальные пытались держаться, но Кафка видел каждую слабость, каждую микропаническую реакцию, каждый страх. И когда они наконец пересекли последний участок полосы, Кафка остановился, тяжело дыша, но всё ещё с огнём в глазах:       — Вот так, салаги! — крикнул он. — Теперь вы поняли: кто слабый — никто. Кто слабый — все слабые. А кто хочет выжить — смотрит на того, кто сильнее всех. И это — ты, Высоцкий! Понял, салага?!       Владимир кивнул. Льюис, истекающий потом и грязью, наконец осознал — это не игра. Это реальность Академии Альянса.       Полоса завершена. Грязь, пот, пыль, разбитые колени и локти.       Кафка стоит перед строем, грудь вперёд, глаза — огонь.       — Слушайте сюда, вы говно! — кричит он. — Вы только что пробежали полосу длиной в двести метров, и кто-то из вас дрожал, как конченый ублюдок!       Льюис тяжело дышит, весь в грязи, пытается выпрямиться, но Кафка на него смотрит так, что дыхание сворачивается.       — А ты, Льюис, сука, кто?! — почти шепотом, но с ядом. — Опоздал, дрожал, пытался спрятать задницу — и теперь ты думаешь, что кто-то тебя пожалеет? Нет, салага! Ни хуя!       Он сделал шаг к строю, обвёл взглядом всех курсантов:       — Вы все теперь ровняетесь по последнему долбоёбу! И если он ебнутый — вы все ебнутые! Поняли, суки?!       — И это правило, что вы все говно, действует всегда!       — В Альянсе вы или становитесь человеком, или вас ебут, пока вы не усвоите простую вещь!       Он повернулся к Владимиру:       — А ты, Высоцкий, сука… — голос сжалился, но только на долю секунды, — ты смотри, как работают эти долбоёбы! Смотри и учись, как нужно держать себя, сука!       Льюис наконец поднял глаза, весь дрожащий, но пытается держать спину ровно.       — И запомните, салаги! — Кафка крикнул ещё громче, размахивая руками, — если кто-то из вас, прячет задницу, ленится — я лично заставлю его ползать по плацу до следующего обеда! И я буду смотреть, как вы все, сука, стонете вместе с ним! Поняли, долбоебы?!       Строй молчал. Слышалось только тяжёлое дыхание и хлюпанье грязи под ногами.       — А теперь короткая мораль, салаги!       — Кто слабый — тот никто!       — Кто ленивый — тотдолбоёб!       — Кто думает, что можно сэкономить шаг или дыхание — того я вычеркну из своей жизни, сука, без сожаления!       Кафка сделал круг по строю, почти коснулся рукой головы Льюиса:       — А ты, сука, Льюис… теперь ты знаешь, как быть последним. А значит, все остальные — твоя ответственность!       Он резко развернулся к строю:       — Высоцкий, смотри, салага! С каждым вашим шагом, с каждой вашей ошибкой, я вижу всё! И я решаю, кто вы: человек или дебил!       Владимир кивнул. Он уже понял: каждое движение, каждое дыхание, каждое лицо вокруг — часть уравнения.       — И если кто-то из вас посмеет заснуть или спрятать задницу — я лично вынесу это на весь плац! Поняли, долбоёбы?!       Строй зашевелился. Льюис, грязный и усталый, наконец улыбнулся сквозь боль:       — Да, сержант!       Кафка кивнул. Но не слишком мягко:       — Вот так, салаги! — он крикнул в пустоту плаца. — Так выглядит Альянс! Так живут настоящие морпехи!       И ещё раз взглянул на Владимира:       — А ты, сука, Высоцкий… помни — твоя работа не быть последним, а быть переменной, которую я буду использовать, пока другие кретины учатся жить! Понял?!       Владимир кивнул снова. Чуть ровнее. Чуть тише дыхание. Чуть меньше грязи на лице. Но полностью готов читать всех вокруг и выживать.       Кафка крикнул последний раз:       — Отбой! Но не расслабляться, суки! Завтра мы повторим, и я ещё больше ебану вас по голове!