ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ - РАСПРАВА

      Офицерская столовая. Вечер       Столовая офицерского корпуса гудела. Лязг мисок, скрежет приборов, смех и тихие крики младших сержантов. Сержант Кафка сел за один из длинных столов, разложил поднос. На нём — стандартный рацион: протеиновая каша, кусок мяса и вода. Он даже не стал смотреть на еду, пока рядом не оказался другой сержант — Дэвисон.       — Ну что, Кафка, — сказал Дэвисон, присаживаясь, — как твои новые салаги?       Кафка тяжело вздохнул, отставив ложку.       — Сука, Дэвисон… — начал он, глядя на пустую миску, как будто она виновата, — это вам не игры, ебанутые дрожащие тварюги!       Дэвисон усмехнулся.       — Рассказывай, кто выжил, кто сдулся?       — Льюис, — сказал Кафка, пожав плечами, — опоздал, дрожал, но, блядь, научился не вонять страхом!       — Высоцкий, — добавил он и слегка скривил рот в полуулыбке, — тихий, точный, сука, как танк. Я его выделил сразу, чтобы остальные видели, как надо выживать.       Дэвисон кивнул.       — О, да. Я видел. Он новый, а уже не палится. Думает, двигается… как я люблю.       Кафка сжал кулак, слегка постукивая им по столу.       — Остальные… блядь, половина как слепые мухи. Дрочат руками, ногами, мозги не включают. А я им показал, кто тут главный. — Он сделал паузу. — Ты понимаешь, Дэвисон, что я каждый их шаг видел, слышал каждый хрип, каждый сопящий вдох?       — Ха, — усмехнулся Дэвисон, — армия учит быстрее, чем учебники.       — Да, — сказал Кафка, наклоняясь к нему. — И знаешь, что самое вкусное? — Он хмыкнул, глядя на пустую миску. — Что этот Высоцкий — переменная. Остальные тупо соль. Он тихо ломает шаблоны, а я его отмечаю. Через пару недель он уже будет знать больше, чем половина моих салаг!       — О, да, — кивнул Дэвисон, — люблю таких. Сначала тихий, незаметный, а потом блин — уже показывает всем, кто тут босс.       Кафка отпил воды.       — И знаешь, Дэвисон… — сказал он с ухмылкой, — когда я вижу этих идиотов, которые думают, что Альянс — это игрушка, мне хочется взять каждого и сделать ему персональный курс «как быть последним».       — Ага, — усмехнулся Дэвисон. — и потом всех остальных смотришь: кто держится, кто сдох бы, если бы не сильный рядом.       Кафка кивнул.       — Вот поэтому я отмечаю, кто играет по-настоящему, а кто просто шумит, — сказал он, кивая на воющий шум с плаца. — И Высоцкий, сука, уже в этой игре. Остальные пока что — только шум.       Дэвисон усмехнулся, махнул рукой:       — Ну что, Кафка, будем смотреть, как они будут страдать завтра на утренней полосе.       — Сука, завтра будет ещё веселее, — сказал Кафка, в глазах заискрился огонь. — Особенно для тех, кто ещё не понял, что в Альянсе никого не жалко!       — Понял, — ответил Дэвисон, а их общий смех затянулся над столовой, почти как обещание новых испытаний.       Офицерская столовая уже опустела. Кафка сидел, откинувшись на спинку стула, лениво ковыряя остатки ужина. Дэвисон возился с планшетом.       — Слушай, — сказал Кафка, не глядя, — а давай глянем, как там мои салаги переваривают сегодняшний день.       — Думаешь, начнут жрать друг друга? — усмехнулся Дэвисон.       Кафка хмыкнул.       — Не думаю. Я знаю.       Он активировал инструментрон. Экран развернулся, разделившись на несколько камер: казарма, верхний угол, нижний, инфракрасный контур. Свет в казарме был приглушён. Курсанты лежали на койках. Кто-то ворочался. Кто-то смотрел в потолок. Кто-то уже тихо матерился в подушку.       — Смотри, — Кафка ткнул пальцем в экран. — Вот оно начинается.       Казарма. 01:12       Владимир лежал на койке, руки за головой. Дыхание ровное. Слишком ровное для новичка после полосы. Это и было ошибкой. Кто-то сел. Потом ещё один. Тихие шаги босиком по полу.       — Эй… — прошипел голос. — Высоцкий.       Он повернул голову. Медленно. Как будто сонный.       — Чё? — тихо.       — Ты, сука, охуел? — прошипел Льюис. — Думаешь, если сержант тебя вылизал, ты теперь бог?       Кто-то хмыкнул. Кто-то сплюнул.       — Из-за тебя нас сегодня ебли, — сказал другой. — Ты, сука, особенный?       Владимир сел. Медленно. Не вставая.       — Я ничего не делал, — сказал он спокойно.       И это было хуже всего. Первый удар пришёл сбоку. Неловкий. Злой. Владимир ушёл от него рефлекторно — слишком чисто. Понял и исправился: позволил второму попасть в плечо.       — ААА, сука, он дерётся!       Инструментрон. Офицерская       — О, блядь… — усмехнулся Дэвисон. — Понеслось.       — Смотри внимательно, — сказал Кафка. — Вот тут видно, кто есть кто.       Казарма.       Владимир встал. И всё ещё притворялся. Он бил — но не насмерть. Ломал — но аккуратно. Выводил из строя, не калеча. Один — нос в кровь, на полу. Второй — хрипит, держится за живот. Третий — ударился об койку и больше не встал.       — СУКА, ОН НАС ПИЗДИТ!       — ВАЛИ ЕГО!       Он дышал тяжело. Спотыкался. Пропускал удары специально. Но потом в кадре появились другие. Хендрикс, Гурченко, Литовский, Мвамбэ и Шикигура. Они не кричали. Не лезли первыми. Они работали командой. Подсечка. Захват. Весом прижали к полу.       — ДЕРЖИ, БЛЯДЬ!       Удар в рёбра. В живот. В лицо. Владимир дёрнулся. Один раз — слишком сильно. Хендрикс это заметил.       — Охренеть… — прошептал он. — Да он не обычный…       — ЗАТКНИСЬ И БЕЙ!       Удар. Ещё. Кровь на полу. Хрип. Он перестал сопротивляться. Инструментрон       Дэвисон нахмурился.       — Кафка… ещё немного — и они его реально убьют.       Кафка смотрел внимательно. Очень.       — Ещё… — тихо сказал он. — Ещё пять секунд.       На экране Шикигура замахнулся ногой.       — Всё, — сказал Кафка и резко встал. — ХВАТИТ.       Казарма.       Свет включился резко. Дверь распахнулась.       — ВСТАТЬ, СУКИ!!!       Голос Кафки разорвал ночь. Курсанты отпрянули. Кто-то упал назад. Кто-то замер. Дэвисон шёл следом.       — РУКИ ЗА ГОЛОВУ! ЕБАЛОМ В ПОЛ! ЖИВО!       Паника. Шум. Кто-то плачет. Кто-то матерится. Кафка подошёл к Владимиру. Тот лежал, тяжело дыша. Глаза приоткрыты. Вид — идеально побитый.       — Ну что, Высоцкий… — сказал Кафка тихо. — Шоу понравилось?       Он выпрямился и посмотрел на остальных.       — А вы… — голос стал ледяным. — вы только что показали мне всё, что мне нужно было знать.       Дэвисон усмехнулся.       — Команду вижу, — сказал он. — А остальное — мясо.       Кафка кивнул.       — Запомните эту ночь, ублюдки, — сказал он. — Потому что завтра вы за неё заплатите.       Он наклонился к Владимиру и добавил почти шёпотом:       — А ты…       — Ты прошёл первый настоящий экзамен…       Утро. Казарма.       Подъём был не сигналом — ударом. Свет врубился резко, без переходов. Кафка стоял у входа. Руки за спиной. Лицо спокойное. Это было хуже любого крика. Кобура с пистолетом была расстёгнута.       — ПОДЪЁМ, УЁБКИ!       Казарма зашевелилась. Кто-то застонал. Кто-то попытался встать и тут же сел обратно. Синяки, ссадины, опухшие лица. Ночь оставила следы.       — ВСТАТЬ.       — В СТРОЙ.       — МОЛЧА.       Они выстроились. Криво. Больно. Зло. Владимир поднялся медленно. Чуть прихрамывая. Лицо разбито ровно настолько, чтобы быть убедительным. Он не лечился полностью. Намеренно. Кафка прошёлся вдоль строя.       — Ну что, — сказал он спокойно, — кто-нибудь хочет рассказать мне, что, блядь, произошло ночью?       Молчание.       — Отлично, — кивнул Кафка. — Тогда расскажу я.       Он остановился напротив Льюиса.       — Вы решили, что сержант — долбоёб.       — Вы решили, что дедовщина — это когда можно толпой отпиздить того, кто вам не нравится.       — Вы решили, что ночь — это слепая зона.       Он усмехнулся.       — Спойлер: нихуя подобного.       Он повернулся, щёлкнул пальцами. На стене включился экран. Кадры с инструментрона. Ночь. Казарма. Удары. Захваты. Падения.       — СМОТРЕТЬ.       Кто-то побледнел. Кто-то опустил глаза. Кто-то понял, что пиздец пришёл окончательно.       — Видите? — спросил Кафка. — Вот это — вы.       — Вот это — неуставная хуйня.       — А вот это, — он ткнул пальцем в кадр, где Владимир укладывает троих подряд, — интересно.       Он выключил экран.       — Хендрикс, Гурченко, Литовский, Мвамбэ, Шикигура       Пять шагов вперёд.       Они вышли. Лица каменные.       — Вы сделали правильно, — сказал Кафка.       — Поздно.       Он повернулся к строю.       — А теперь все слушают внимательно.       — В Альянсе дерутся.       — В Альянсе ломают друг друга.       — Но делают это по команде, а не как стадо ебанутых макак.       Он шагнул назад.       — Сначала лазарет. Все, кто не может стоять — марш. Остальные — на завтрак и потом тренировка.       — А ты, Высоцкий, — остаться.       Дэвисон стоял у стены. Планшет в руках. Лицо серьёзное, без ухмылок.       — С разрешения, сержант, — сказал он.       Кафка кивнул и отошёл на шаг.       Дэвисон посмотрел на Владимира внимательно. Не как на курсанта. Как на объект.       — Скажи мне одну вещь, Высоцкий, — спокойно. — Где ты учился драться?       Владимир поднял взгляд. Медленно. Как будто вопрос его задел.       — В смысле? — хрипло.       — Не спортивно, — уточнил Дэвисон. — Не красиво.       Он ткнул пальцем в планшет.       — Вот это — не бокс. Не самбо. Не армейский рукопашный.       — Это боевое многоборье, — сказал он тихо. — Где каждый удар — либо выводит из строя, либо убивает.       Кафка смотрел внимательно. Не вмешивался.       Владимир сглотнул. Сделал паузу — человеческую.       — На гражданке, — сказал он наконец. — Закрытая секция. Неофициальная.       — Нас учили… — он замялся, — не выигрывать. А выживать.       Дэвисон кивнул. Медленно.       — Я так и подумал, — сказал он. — Потому что ты бил так, будто сдерживался.       Кафка усмехнулся краем рта.       — Значит, не врал, — сказал он. — Ты действительно не особенный.       — Ты просто опасный.       Он повернулся к дверям.       — Лазарет.       — Потом — обратно.       — И забудь, что я тебя хвалил. Это был последний раз.       Владимир кивнул. Он пошёл к выходу, вместе с остальными побитыми. Формально — ночь была нарушением устава. Утро — восстановлением порядка.       А, интерфейс выведенный костюмом на сетчатку глаза Номада отметил:       УРОВЕНЬ РИСКА: ПОВЫШЕН       СОЦИАЛЬНАЯ МАСКА: СТАБИЛЬНА       ОПАСНОЕ СБЛИЖЕНИЕ: 1%       И это был только первый день. Лазарет казался тихим после хаоса ночи. Запах антисептика и перевязочных материалов резал нос. Звуки шагов по металлу, тихие стоны и скрежет койки. Медик — молодой офицер в белом халате с зелёными вставками — обходил ряды, проверял раны, фиксировал синяки, порезы и ссадины. Вытягивал пострадавших, аккуратно обрабатывал каждую царапину.       — Так… ты, салага, где ударялся? — тихо бормотал он, нанося раствор на перевязку.       — А вы, — говорил он другому, — держите руку так, а то кость не закрепится.       И вот он заметил Высоцкого — лежал тихо, будто ничего не случилось, но взгляд был острый, внимательный, фиксировал всё, что происходит вокруг.       — Хм… — медик наклонился ближе. — Ты вообще дышишь или смотришь, кто где болтается?       Высоцкий не сказал ни слова. Лежал ровно, дышал спокойно.       — Не обычный новичок, — подумал медик. — Слишком собран, слишком ровный. Любой другой после такой драки был бы истерзанный и психанул бы. А этот… будто сохраняет каждый мускул под контролем.       Медик посмотрел на карту ранений:       Льюис — разбитый нос, синяки, лёгкий шок. Остальные — мелкие ссадины, синяки. Высоцкий — пару царапин на руке и локте. Синяки по всему телу. Всё.       — Сука… — пробормотал медик, — он либо бог боевых искусств, либо чертовски везучий.       Он поставил таблетки, бинты, салфетки, тихо покачал головой.       — И вы, сука, говорите, что курсантский состав однотипный… — подумал он, глядя на Владимира. — Есть кто-то, кто может перевернуть всё.       Медик не говорил ни слова. Он продолжал работать. Но взгляд оставался. Он видел каждую реакцию, каждое движение, каждое дыхание — и понимал: этот парень не просто выжил. Он запомнит всё. Высоцкий встал, когда бинты были на месте. Ничего не сказал. Просто пошёл к выходу, словно он всегда был частью этого порядка.       — Чёрт, — медик проворчал, — этот ещё сделает из всей этой шушеры настоящую армию. Если, конечно, не сломается сам… Именно этот момент, именно эта тихая фиксация, показала врачу: он уже выделяется среди всех. Но пока никто не знает, насколько опасен этот новичок.