Часть 12

Глава 11: "Снова обычная заурядность" Два месяца в Хогвартсе. Время перестало иметь значение, распавшись на одинаковые, серые отрезки между подъёмом и отбоем. Острый кошмар сменился хроническим, вялотекущим недугом — бытием. Мир больше не был враждебным. Враждебность требовала энергии, намерения. Мир стал безразличен. И он, наконец, научился отвечать ему тем же. На кровати лежало письмо, доставленное утром совой. Грубый, неровный почерк был узнаваем с первого взгляда. «Дорогой Гарри, Что-то тебя совсем не видно! Всё в порядке? Заходи сегодня на чай, я испёк кексов! Расскажешь, как дела. Твой Хагрид.» Он прочёл его. Мысленно представил картину: низкий потолок в хижине, запах дыма и пёсьей шерсти, громоздкая фигура лесничего, его простодушные, беспокойные глаза. Попытка изобразить из себя того «Гарри», которого тот ждал — благодарного, удивлённого, может, даже весёлого мальчика, впервые нашедшего друга. Мысль об этом притворстве показалась ему титанической работой. Поднять тысячи тонн внутренней пустоты, чтобы вылепить подобие улыбки. Шевелить губами, подбирать слова. Слушать и кивать. Бессмысленно. Он отложил письмо в сторону, на стопку других, неотвеченных. Оно присоединилось к общему архиву его безразличия. Он не пойдёт.

Крайний срок сдачи эссе по истории магии для профессора Бинса наступил и прошёл. Это было большое задание, на целый пергамент, о последствиях Гоблинских восстаний для современной финансовой системы. Он даже начал его писать. На его столе лежал лист, на котором было выведено: «Гоблинские восстания были вызваны систематическими…» Дальше — чистота. Он не забыл о дедлайне. Не испугался сложности. Он просто подошёл к столу, посмотрел на незаконченную фразу и задал себе единственный вопрос: «А зачем?» И не нашёл ответа. Ни одного. Ни для учёбы, ни для оценок, ни для поддержания маски. Всё это потеряло смысл. Он не сдал эссе. Просто не сдал. Впервые с такой тотальной, окончательной ясностью. Теперь он сидел в своей комнате, в тишине, и наблюдал, как тонкая, почти невидимая пыль медленно оседала на корешках учебников, на столе, на том самом незаконченном пергаменте. Он следил за кружащимися в луче света пылинками. Эта пыль была его состоянием. Медленное, пассивное покрытие всего, что когда-то могло иметь значение. Забвение без драмы.

Он подошёл к окну. На улице стояла ранняя зима. Воздух был колючим, и озеро, обычно тёмное и беспокойное, схватилось у берегов первым, ещё хрупким льдом. Он был прозрачным, сквозь него угадывалась тёмная, безразличная глубина. Он смотрел на лёд, и его сознание, лишённое эмоций, выдало наконец точную, кристальную формулу. Моё внутреннее состояние очень похоже на этот лёд. Холодное. Неподвижное. И под ним — темнота. Раньше он боялся этой темноты, пытался разглядеть в ней чудовищ, призраков прошлого. Теперь он понимал: самое страшное в этой темноте — то, что в ней ничего нет. И сквозь лёд уже ничего не разглядеть. Не потому, что мешает толща воды, а потому, что смотреть не на что. И ему стало спокойно от этой мысли. Борьба окончена. Сопротивление бесполезно. Двигатель заглох. Пока не грянет новый гром — а он, может, и не грянет никогда, — он будет просто плыть по течению, завернувшись в свой собственный, тёплый и непробиваемый саван из безразличия. Он снова стал обычным, заурядным человеком. Просто на этот раз его заурядность была магической, тихой и абсолютно безнадёжной.