Часть 11

Глава 10: "Страх — не мотивация" Седьмая неделя. Что-то внутри окончательно сломалось. Не громко, а тихо, как перегорающая лампочка. Исчезла не только острота страха, но и вообще какая-либо острота. Мир стал плоским, выцветшим, как старая газета, пролежавшая под дождем. Ночной кошмар пришел снова. Но на этот раз иначе. Темнота. Переулок. Но не было густого, соленого вкуса крови на языке. Не было леденящего ожога стали между костей пальцев. Не было влажного хлюпанья в груди. Картинка была замутненной, будто смотрел на нее через запотевшее стекло. Расплывчатый силуэт, толчок, падение — беззвучный спектакль, разыгрываемый картонными фигурками. Он проснулся. Не резко, не с выбросом адреналина, заставляющим сердце выпрыгивать из груди. Он просто открыл глаза. В комнате было тихо. Тело было тяжелым, одеяло — давило. Не было паники. Не было ужаса. Была пустота. Тяжелая, гнетущая, как свинцовая плита. И самая страшная за все это время мысль, тихая и безэмоциональная, проползла по сознанию: «Я даже свою боль начинаю забывать. Что же тогда во мне остается?» Он не нашел ответа. Внутри был только густой, безразличный туман.

— Поттер, останьтесь на минуту. Урок трансфигурации закончился. МакГонагалл стояла перед своим столом, скрестив руки. Её взгляд, обычно острый как бритва, сейчас был скорее… озадаченным. — Ваши первые работы, — начала она, тщательно подбирая слова, — были многообещающими. В них была… попытка понять суть. Сейчас вы сдаете работы, которые едва дотягивают до удовлетворительной оценки. Что случилось? Он смотрел на неё. Не испытывая ни страха перед авторитетом, ни стыда, ни злости. Её фигура была просто еще одним объектом в поле зрения. Её слова — набором звуков. Он заранее подготовил ответ. Не потому, что ждал этого разговора, а потому что у него не было сил импровизировать. — Стараюсь, профессор, — сказал он ровным, безжизненным тоном. Фраза была идеальной — абсолютно пустой и неуязвимой. МакГонагалл вздохнула. В её глазах мелькнуло то самое разочарование, которого, как он когда-то мог предположить, следовало бы бояться. — Хорошо, Поттер. Можете идти. Он развернулся и вышел из класса. Её взгляд, полный недоумения и досады, не оставил в его душе ни малейшей царапины. Ему было все равно.

Вечер. Он сидел на кровати в своей комнате и перебирал вещи из сумки. Учебники, пергамент, склянки. Его пальцы наткнулись на длинный деревянный футляр. Он вынул его. Открыл. Палочка из боярышника лежала на бархате, темная и молчаливая. Та самая, что в первый день вибрировала натянутой струной, бросая ему вызов. Та самая, что, по словам Олливандера, могла исцелять и калечить, выбирая натуры в конфликте. Он взял её в руку. Ничего. Не было ни вибрации, ни ощущения ледяного тока, ни отчужденной враждебности. Не было и проблеска связи, того самого «вызова», который он смутно почувствовал тогда. Был просто кусок дерева. Теплый от прикосновения, гладкий, инертный. Он поднял её, направил на свечу на столе. — Люмос. Свет вспыхнул тусклый, обыденный. Никакой ослепительной вспышки сварки, как тогда в магазине. Просто свет. Он опустил палочку. Они не были врагами. Они не были партнерами. Они не были ничем. Он и палочка были просто двумя чужими предметами, случайно оказавшимися в одном кармане. В одном мире. В одной бессмысленной жизни, где даже страх перестал быть мотивацией, оставив после себя лишь безразличный, немой вопрос, повисший в пустоте.