Восемь к десяти тысячам

Утро должно всегда начинаться одинаково. Такого мнения придерживался Оливер каждый год, начиная с двенадцати лет, когда его имя впервые было внесено в списки на жатву. Поэтому в это утро ему хотелось чувствовать себя как вчера, и позавчера, и поза-позавчера. Но ледяная тяжесть в груди, отдававшая в лопатки, не давала ему этой возможности. Оливер резко сел на кровати, пытаясь сбросить это оцепенение. Не вышло. Дыхание сбилось, сердце заколотилось о ребра с самого утра — не к добру. Звуки берега приятно доносились до ушей,позволяя немного расслабиться. Шум прибоя был его родной стихией, и даже в шторм, когда волны яростно бились о берег, пытаясь снести всё что было на песке с лица Панема, этот грохот приносил ему странное успокоение. Он затянул узел галстука, и петля туго сдавила горло. Идеально. Капитолий, должно быть, одобрил бы — выглядел презентабельно, как и полагается на празднике. Празднике... Его взгляд упал на дрожащие руки соседского мальчишки, которого мать с силой терла сухим полотенцем, будто пытаясь стереть с него сам страх. Да, какой же это праздник. Это был день похорон, где все наряжены в лучшие одежды, чтобы проводить двоих на смерть. Но, к сожалению, ничего поделать с этим он не мог, а потому лишь натянул на ноги отпаренные брюки, которые надевал раз в год. Глянув на часы, парень быстро понял, что отдохнуть сегодня не получится. Уже через два часа — жатва. На берег порыбачить не успеть, а подольше поспать, выбрав сомнительное счастье, оказалось ошибкой. Оставалось только быстро позавтракать и, проверив, что дом закрыт на замок, двинуться в сторону главной площади. Миротворцы вчера уже навели «красоту» и подготовили всё к Жатве. Главную площадь украшали агитационные плакаты с клишированными слоганами, не меняющимися из года в год. Оливер знал их наизусть, поэтому даже не утруждал себя взглядом. Время близилось, и люди начинали сходиться и разделяться: все, кто был возраста жатвы, уходили в отдельную зону, а их родственники вставали по периметру. Чьи-то матери застыли с каменным спокойствием на лице, но он-то знал, что творилось у них внутри. Оливер скользнул взглядом по толпе. Миссис Элдридж стояла, идеально прямая, но ее пальцы с такой силой впились в сумку, что костяшки побелели. А мистер Грейвс нервно теребил край рубашки, не в силах оторвать взгляд от своей дочери. Все они играли в спокойствие, и игра была отвратительной. Процедура регистрации прошла как всегда. Оливер подошёл к девушке, отмечавшей присутствие, и подмигнул ей, когда та пропускала его дальше. Немного похихикав, девушка пожелала ему удачи. Только удача и могла теперь спасти любого, кто стоял в этой зоне. До начала оставались считанные минуты, и в этот момент Оливер пожалел, что не забежал в магазин за чем-нибудь сладким. Хоть капля глюкозы и так называемого "гормона радости" сейчас бы не помешала. И вот настал момент, когда все задерживают дыхание, наивно веря, что это поможет. Рука Игритт, женщины из Капитолия, опустилась в стеклянную урну с бумажками, на которых были записаны их судьбы. Имя Оливера значилось там восемь раз — плата за лекарства, в которых он отчаянно нуждался, а возможности приобрести у него не было. Всего восемь раз... Восемь к десяти тысячам. Казалось бы, так мало. Но, по традиции, дамы вперёд. — Марин Фэрвей! — прозвучало над площадью. На мгновение воцарилась тишина, а затем по толпе пронесся сдавленный вздох облегчения — выдохнула половина матерей. Все, кроме одной, что с ужасом смотрела, как ее дочь поднимается на сцену. «Марин Фэрвей», — мысленно повторил Оливер. Девчонка лет четырнадцати, что жила неподалеку и иногда по просьбе родителей приносила ему свежую рыбу. Их отцы когда-то работали вместе, но ближе знакомства так и не случилось. А теперь он смотрел, как она, неловко поправляя бирюзовое платьице, поднимается на сцену и после фальшивых объятий с Игритт застывает рядом с ней. — А теперь давайте узнаем, что за молодой человек будет представлять наш дистрикт на этих Голодных играх! — с наигранным энтузиазмом произнесла женщина, и ее натянутая улыбка была красноречивее любых слов. Ее рука снова нырнула в урну. В голове у Оливера пронеслись обрывки мыслей: «Хоть бы не Ривер... С кем я тогда буду купаться ночью под носом у миротворцев?» И ровно в тот момент, когда он заканчивал эту мысль, он услышал: — Оливер Вайсман! «Не может быть». Собственное имя прозвучало как выстрел. В ушах зазвенело, мир сузился до яркого клочка бумаги в руках Игритт. Восемь раз. Всего восемь чертовых раз. Чей-то толчок в плечо заставил его сделать первый шаг. Ноги понесли его вперед сами, сквозь строй чужих, испуганно-жалостливых взглядов. Он шел, чувствуя, как на его лицо наползает кривая, натренированная улыбка-маска. Капитолий не увидит его настоящих эмоций. Ни за что. Высокий Оливер выглядел гигантом на фоне хрупкой Марин и капитолийки Игритт, которая и впрямь напоминала воблу — выцветшую, высушенную и залитую разноцветным желе. Ее волосы были окрашены в ядовитый цвет морской волны, а платье переливалось, как гниющая чешуя. Она пахла чем-то химически-сладким, перебивающим соленый воздух, и от этого запаха слегка першило в горле. «Ненастоящая», — мелькнуло у него в голове. Ненастоящая улыбка, ненастоящие волосы, ненастоящие эмоции. Идеальный посланник в мир, где смерть детей называют праздником. — Вот и стали известны наши дорогие трибуты! — фальшиво-восторженно похлопала в ладоши женщина, и толпа механически подхватила аплодисменты. — Давайте же проводим их в путь и будем следить за ними в прямом эфире! Под эти оглушительные, давящие аплодисменты их повели внутрь Дома Правосудия — для последних напутствий и прощаний. Оливер знал, что к нему некому прийти, у него уже давно нет родителей. Поэтому его сердце неожиданно ёкнуло, когда в комнату вошёл он. Ривер Свит. Единственный, с кем Оливер общается — точнее, общался — на постоянной основе. Золотой ретривер и черная дворняжка — так можно было описать их дружбу. Ривер, кудрявый блондин, который всегда искал в людях лучшее, и, кажется, нашел это даже в Оливере, раз пришел сейчас сказать ему что-то. Едва дверь закрылась, Ривер схватил яблоко с комода и с силой швырнул его в друга. — Ты конченый?! — рявкнул Оливер, но на автомате поймал плод. — Решил прикончить меня до арены?! — Ты должен вернуться, — с порога заявил Ривер. Его голос дрогнул, выдавая напряжение. — Поэтому ты в меня яблоком кидаешься?! — У тебя есть всё, идиот, — Ривер закатил глаза, но уголки его губ дрогнули. — Ты поймал его. Понимаешь, что это? — Фрукт. — Реакция, дурак! — хлопнул себя по лбу блондин. — У тебя все данные, чтобы победить. Так что будь добр, чтобы через месяц мы уже рыбачили на нашем месте, усёк? — Я же говорил, что ты ненормальный? — вскинул бровь Оливер и, не выдержав, шагнул к другу для объятий. Время их истекало. — Эм, да, раз... миллиард, — фыркнул Ривер, сжимая его в ответ. — Я буду смотреть. Так что, постарайся не опозориться. — Я сделаю всё, чтобы выжить. Чего бы мне это ни стоило. — Постарайся вернуться с более-менее сохранной психикой. — А можно задачу попроще? — слабый след улыбки тронул его губы. — «Живым вернись», а теперь вот это... Кажется, именно этой безумной беседы ему и не хватало, чтобы не сломаться в одиночку. Но весь его настрой вновь повис тяжелым грузом, когда по дороге к поезду он увидел, как Марин прощается с родителями. Ее мать, сжав в объятиях, что-то шептала ей на ухо, а сама Марин, вся в слезах, вцепилась в отца. Если бы он не видел этого, ему было бы проще. Дверь вагона с шипением закрылась, наглухо отсекая его от родного дистрикта. Иллюзия выбора, прощаний, прежней жизни — всё осталось с той стороны стального полотна. Оливер стоял последние мгновения, глядя в запотевшее стекло на пейзаж: серые крыши, блекшее небо над морем, крошечные фигурки людей, которые уже перестали быть частью его реальности. Потом он медленно обернулся. Юноша опустился в ближайшее плюшевое кресло. Мягкая обивка беззвучно приняла его вес. Он закинул голову на подголовник и закрыл глаза, отсекая наконец внешний мир. Первый этап был пройден. Шок, прощание, погрузка. Всё. Впереди был только поезд. А дорога только начиналась.