Глава 23: После бури

Стеклянная переговорная в следственном изоляторе была холодной и бездушной. Эмили сидела по одну сторону стола, глядя на человека напротив. Ли Минхо, в оранжевой робе, с загипсованной рукой, выглядел бледным и постаревшим. Безумный блеск в его глазах потух, сменившись пустотой. Но когда он увидел ее, что-то в них дрогнуло — тень былой одержимости. Они смотрели друг на друга молча. Следователь, сидевший рядом с Эмили, заговорил первым, задавая стандартные вопросы. Минхо отвечал односложно, почти механически. Эмили ждала. Когда формальная часть подошла к концу, она наклонилась к микрофону. — Почему моя мать? — ее голос был тихим, но отчетливым. — Почему ты решил, что имеешь право забрать ее? Минхо медленно перевел на нее взгляд. — Она была идеалом. Совершенством. А совершенство... не должно принадлежать никому. Оно должно быть сохранено. Я хотел сохранить ее. Как произведение искусства. Но... у меня не получилось. Я был молод. Неопытен. В его голосе не было раскаяния. Лишь сожаление о неудачном эксперименте. — А ты... ты стала бы моим шедевром. Венцом творения. — Я не вещь, — холодно парировала Эмили. — И моя мать ею не была. Ты не художник, Минхо. Ты вор. Ты воровал жизни и пытался выдать это за искусство. Но все, что ты оставил после себя — это груда окровавленного мусора и сломанные судьбы. Он смотрел на нее, и в его пустых глазах что-то мелькнуло. Непонимание. Как будто она говорила на незнакомом языке. Эмили встала. Смотреть на него больше не было сил. Он был пустой оболочкой, населенной больными фантазиями. Никакого озарения, никакого раскаяния. Просто... конец. — Прощай, Минхо, — сказала она, поворачиваясь к выходу. — Твое искусство умерло вместе с твоей свободой. Он не ответил. Она вышла из комнаты, и тяжелая дверь захлопнулась за ней, навсегда отделяя ее от призрака прошлого. Больница встретила ее стерильным запахом антисептика. Эмили прошла по длинному коридору, ее сердце билось чаще с каждым шагом. Она задержалась у двери палаты, сделав глубокий вдох, прежде чем войти. Джин лежал на кровати, его торс был обмотан бинтами, а рука в гипсе покоилась на подушке. Он смотрел в окно, но когда она вошла, его лицо озарилось улыбкой — настоящей, теплой, без тени той боли, что она видела в цеху. — Привет, — сказал он, его голос был немного слабым, но привычно бархатным. — Привет, — она подошла к кровати, не зная, что делать с руками. — Как ты? — Жив, — он усмехнулся. — Благодаря тебе. Врачи говорят, перелом сложный, но все срастется. Буду как новенький. Ну, почти. Он помолчал, глядя на нее. — А ты? Как ты? Эмили опустилась на стул у кровати. — Была у него. На допросе. Лицо Джина стало серьезным. — И? — И ничего. Пустота. Он... не человек. Просто оболочка со своей больной религией. Джин протянул к ней свою здоровую руку. Она взяла ее, и его пальцы сомкнулись вокруг ее ладони, крепко и надежно. — Это конец, Эмили. Все позади. Она покачала головой, глядя на их сплетенные руки. — Не все. Он отнял у меня мать. Он ранил тебя. Это... останется со мной. — Но он не отнял у тебя будущее, — тихо сказал Джин. Он притянул ее руку к себе и прижал к губам. Его поцелуй на ее костяшках был нежным и полным обещания. — И уж точно не отнял меня. Эмили почувствовала, как по щекам катятся слезы. Впервые — не от ярости или страха, а от облегчения. От того, что кошмар действительно позади. — Я так испугалась, когда увидела тебя раненым, — прошептала она. — Я подумала... — Ш-ш, — он прервал ее, проводя большим пальцем по ее мокрой щеке. — Никаких «я думала». Я здесь. С тобой. И я никуда не собираюсь. Она наклонилась и прижалась лбом к его здоровому плечу, вдыхая знакомый запах — теперь смешанный с больничным антисептиком. Его рука легла на ее затылок, прижимая ее ближе. — Когда ты выйдешь отсюда... — начала она, не заканчивая. — Когда я выйду отсюда, — закончил он за нее, его голос прозвучал прямо у ее уха, — мы начнем все заново. С самого начала. Только на этот раз... без маньяков, без погонь. Только ты и я. Как и должно было быть. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В них не было ни тени насмешки или легкомыслия. Была только правда. И любовь. — Это звучит как идеальный план, — прошептала она и, наклонившись, коснулась его губ своими. Этот поцелуй был не таким, как в комнате отдыха. Он был медленным, исцеляющим, полным тихой радости и обещания того будущего, которое они едва не потеряли. Будущего, которое, наконец, принадлежало только им.