Часть 1

***

Кольцо падало долго. Саурон знал: времени у него нет вовсе — и всё же успевал думать. Сколотая, осыпающаяся душа цеплялась за остатки воли, за тени былого величия. Огонь Ородруина вгрызался в связки его сущности так же неумолимо, как когда-то вгрызался в металл, из которого он ковал Кольцо. Связь рвалась. Узел, которым он обвил мир, расплетался, как сгнившая верёвка. Он чувствовал, как рушится Барад-дур, как в ужасе вопит под ним камень, как разбегаются прочь орки, как угасают — один за другим — огни, что он разжигал веками. А затем — тьма. Не привычная, послушная ему, а чужая, глухая, без опоры. Падение без направления. Без времени. «Вот так, — отстранённо успел подумать он, — Мелькор смеялся бы…»

***

Он очнулся в крике. Не в собственном — в чужом. Мир обрушился на него светом и болью: ярким, режущим, как удар клинка по неостывшей стали. Воздух пах гарью и чем-то ещё — кровью, пеплом, солёным морским ветром, которого не было в землях Мордорa. Тело — было. Это осознание обожгло почти сильнее всего. Нечто тяжёлое, материальное: кожа, кости, мышцы, неровный, сбивчивый вдох. Хрип. Тело, которого у него не было с Первого Века Солнца, тело, которое он когда-то выбрал сам — Майрон Прекрасный, искусник Аулэ, а потом — Гортаур, Саурон, всё мрачнее, всё страшнее, пока облик не превратился в маску ужаса. Теперь же… он чувствовал себя почти тем самым, прежним. Молодым. Слишком хрупким. Слишком живым. Он судорожно вдохнул. Грудь пронзила боль — будто в него вдавили раскалённый осколок клинка. Над ним был свет. Слишком близкий, слишком жаркий, слишком… дышащий. Саурон распахнул глаза. На него смотрело пламя. Не метафорическое — настоящее: огромное, золотое, с прожилками алого; глаза, как два расплавленных солнца; пасть, уместившая бы целый тронный зал Барад-дур; чешуя, чернеющая по краям от крови, — чужой, ярко-небесный мир дракона. И дракон был ранен. Огромная лапа скребла пепел. Крыло, разодранное стрелами и баллистой, дрожало, лопасти перепонок с хрустом складывались. На спине, в разорванном седле, лежало человеческое тело — женское, в окровавленных лохмотьях белого и красного. Волосы, когда-то серебряные, теперь перепутаны с сажей и кровью. Саурон не знал имён этого мира. Но он узнал власть. Мёртвая королева и живой дракон. Дракон низко рыкнул, наклонившись к нему так, что горячее дыхание опалило лицо. В этом рыке не было трепета. Там была ярость, боль и нечто отдалённо похожее на вопрос: «Кто ты, падший, и что ты делаешь в моих руинах?» Саурон попытался приподняться. Мышцы дрогнули, мир качнулся, ребра застонали. Дракон ощерился, приоткрыв пасть, — язык пламени чуть не лизнул его. И тут Саурон понял главное: ничего вокруг он не чувствует. Ни Музыки. Ни знакомых линий Арды. Ни следа Валар. Ни эха Илуватара. Этот мир был… другим. Плохо устроенным, сырым, незаконченно-суровым, но — самостоятельным. Законы здесь были иные. Силы — другие. Нити власти — неведомы никому из тех, кого он знал. — Интересно, — прохрипел он, голосом, который звучал удивительно живо, — это ли твой замысел, Эру?.. Дракон подался вперёд, угрожающе. Саурон закрыл глаза, на миг вытягивая тонкие остатки воли, которые ещё держались за его сущность. Сеть. Всегда — сеть. Он не мог оплести этот мир, но мог коснуться того, что было перед ним. Существо из огня и крови. Нечто, рождённое магией, но живущее по-своему. Свободной смертью. Лютый, древний инстинкт, переплетённый с неожиданно простой привязанностью к телу на собственной спине. Он коснулся этого разумом. Не как властитель — как мастер, ощупывающий новый металл. — Тише, — шепнул он по-древнему, на языке, который не звучал здесь никогда. — Я не твой враг, огнекрылая тварь. Я — тот, кто умеет чинить. Дракон вздрогнул. Огни в глазах вспыхнули ярче. В ответ в сознание Саурона хлынул напор образов: не слова, не мысли — запах жареного мяса, вкус крови, чувство свободы в ледяном ветре, боль стрел, вонзившихся в тело, и — глубже — мягкая рука на морде, голос женщины, шепчущий на незнакомом языке что-то, что для дракона значило: «Мой». — Я не заберу её, — хрипло выговорил Саурон, хотя сам ещё не понимал, говорил ли правду. — Но я могу сделать так, чтобы ты не умер сейчас. Он протянул руку. Каждое движение отзывалось болью. Но в пальцах ещё оставалась память огня. Не того, что пожирал, а того, что ковал, сплавлял, соединял. Он положил ладонь на рану дракона, туда, где кровь уже переставала быть горячей. Магия этого мира отзывалась медленно, туго, как плохо разогретый металл. Но она была. Сила Земли, диковатая, почти неуправляемая, бесформенная. Никакого Силмарила, никакого Кольца — только он сам и эти чужие, вязкие потоки. «Ты — Айну, — напомнил себе Саурон. — Ты владел не Ардой — но её законами. Что тебе какая-то местная стихия?..» Он сжал пальцы. Руна, давно забытая всеми, кроме нескольких истеричных стариков в Лориэне, вспыхнула на его коже. Дракон взревел. Кровь кипела. Плоть срасталась. Что-то внутри дракона сопротивлялось — не желая человеческого вмешательства, — но инстинкт выживания оказался сильнее. Когда Саурон отнял руку, его самого трясло. Лоб был мокрым, грудь вздымалась. Мир расплывался. Но крыло уже не выглядело так безнадёжно. Оно ещё не могло поднять в небо чудовище, но теперь хотя бы не висело мёртвым грузом. Дракон смотрел на него странно. Не как на жертву. Как на… непонятного зверька, который вдруг сделал что-то важное. «Вот так, — подумал Саурон с горькой усмешкой, — дожил: лечу ящерицу. Если бы Моргот это увидел…» Он с трудом сел, опершись на обломок чьего-то трона. Вокруг тлел зал. Колонны истрескались, стены были пробиты огнём, воздух стоял тяжёлой гарью. Женщина на спине дракона не шевелилась. — Она мертва, — выдохнул он. Это было не столько утверждение, сколько проверка. Дракон отозвался вспышкой боли и упорного, тупого отрицания. Мир этого мира не пускал Саурона глубже. Смерть была прямой, грубой: нет — и всё. Ни хранимых фианорингами огней душ, ни отзвука в тенях Мандоса. Просто пустота. «Интересно…» Он протянул руку к женщине, но дракон рыкнул так, что в груди всё сжалось. Зубы щёлкнули в дюйме от его лица. — Хорошо, — произнёс Саурон примиряюще. — Твоё. Не трону. Он поднялся на ноги. Мир качнулся, но устоял. Странное ощущение — снова иметь рост, вес, тень на полу. В отражении расплавленного металла он мельком увидел себя — и узнал. Не страшилище в чёрной броне. Не Огненный Глаз. Не волк, не тень, не летучий зверь. Человек. Высокий, тонкий, с руками мастера и лицом, которое в Белерианде называли «слишком прекрасным, чтобы ему доверять». Чёрные волосы до плеч, черты — эльфийски-утончённые, но в глазах — та самая глубина, от которой даже эльфы отводили взгляд. Майрон. Имя, которое он давно запретил произносить вслух. — Допустим, — тихо проговорил он своему отражению. — Новый мир. Новое тело. Старый я. Он обернулся к дракону. — Ты не понимаешь моих слов. Но я понимаю твою боль. И твою… — он на миг прислушался, — злую верность. Ты не полетишь туда, где тебя ждут копья и стрелы. Ты полетишь туда, где тебя никто не ждёт. А за тобой… за тобой потянется история, которую здесь ещё не писали. Дракон прищурил глаза. Потом медленно наклонил голову — так, словно признавал не хозяина, но… полезное существо. Саурон усмехнулся: — Пойдёт. *** Когда позже — значительно позже — мир выдохнет войну и попытается сложить из обломков трон, на который никто по-настоящему не хотел садиться, в Драконьем Логове съедутся те немногие, кто ещё имел право решать. Калеки-лорды, пережившие не один переворот. Девочка-убийца с усталым взглядом. Король, который не хотел короны. Северянин, который добровольно ушёл в ссылку. Хромой Тирион Ланнистер, который будет теребить в пальцах невидимую чашу с вином. И тогда, когда спор о будущем Вестероса станет вязким и бессмысленным, двери откроются. В зал войдёт человек, которого никто здесь не знал. Высокий, одетый просто, но странно: тёмный плащ, ткань незнакомого кроя, под ним — не доспех и не придворный наряд, а что-то из странно шитого сукна и мягкой кожи. Волосы собраны в свободный узел, взгляд — спокойный, цепкий. Он поклонился так, как не кланялись ни в одном из семи королевств — изящно и ровно, как мастер, приветствующий заказчика. — Ваше Величество, — негромко скажет он тому, кто не хотел быть королём. — Меня зовут Майрон. И, думаю, я могу быть вам полезен. Тирион Ланнистер, уже уставший от чудес, скептически прищурится: — А ты кто такой, чтобы входить сюда без приглашения? Незнакомец чуть улыбнётся. — Маг, лорд Десница. — Он выдержит паузу, наслаждаясь, как слово «маг» тяжело, непривычно падает на уши этого мира. — Тот, кто знает о смерти вашей королевы больше, чем вы. И тот, кто знает, как сделать так, чтобы следующий король не закончил так же. Интерес, недоверие, тревога — всё это поднимется в зале, как зимний ветер. Саурон — Майрон — будет стоять спокойно. Он уже почувствует: нити власти здесь тонки, но их много. Они спутаны, как нечесаные волосы, но в умелых руках могут стать тугими верёвками. Этот мир не знает его имени. В этом — его шанс. Он наклонит голову, скрывая вежливой улыбкой тихое, ледяное ликование: «С нуля, — подумает он. — Без Кольца. Без Моргота. Без Валар. Только я, моя воля и мир, который ещё не понял, как он устроен». Власть, как и прежде, будет манить. Но теперь — тише. Глубже. Не громкими войнами, а мягкими словами, советами, расчётами. Рука Десницы — удобное место, чтобы дотянуться пальцами до самого трона. И в этот раз он позаботится, чтобы ни у кого — ни у людей, ни у драконов, ни у богов этого мира — не появилось Кольца, способного обратить его планы в прах. По крайней мере, так он будет думать вначале.

***

Сначала был смех. Глухой, хриплый смешок Тириона, в котором слышались усталость и упрямое неверие. — Маг, — повторил он, облокачиваясь на спинку стула. — Прекрасно. Нам не хватало только этого. Может, ещё и пророков позовём? Или призраков? Их, говорят, в Королевской Гавани полно. Майрон — он уже успел привыкнуть к этому имени в новом мире — чуть склонил голову. — Призраки здесь есть. Но они слабые. И слишком громкие, чтобы быть полезными. Он говорил спокойно, ровно, словно обсуждал не политику и чудеса, а качество железа или камня. Его голос не возвышался, не гремел, но цеплял внимание — как тонкий, хорошо натянутый шнур, за который так и тянет дёрнуть. Бран на троне — король, которого никто не ждал, — смотрел на него неподвижно, внимательнее всех. В его взгляде было нечто, что Саурону не нравилось: не власть, не амбиция, а… знание. Не абсолютное, с которым глядели Валар, а своё, странное, но глубокое, как тихий омут. — Ты знаешь о смерти Дейенерис, — произнёс он, как утверждение. — Я видел её, — ответил Майрон. — Не в тот момент, когда она умерла. В тот, когда пламя ещё верило, что она жива. Арья, стоявшая чуть в стороне, крепко сжала рукоять меча. — Ты был там? — спросила она резко. — В Зале Трона? — Я был в руинах, которые остались, — спокойно уточнил он. — Когда ваш дракон пытался умереть вместе со своей королевой. И, в отличие от многих в этом городе, я нашёл в себе смелость подойти к нему ближе, чем на сто шагов. Сандор Клиган, если бы был жив, непременно фыркнул бы. Но его здесь не было. Были только те, кто выжил слишком дорогой ценой. Тирион прищурился: — Значит, это ты… исцелил Дрогона? — слова «исцелил дракона» звучали так, будто он сам не верил, что произносит их всерьёз. — Я дал ему шанс не умереть на месте, — сухо поправил Майрон. — Его сила — его собственная. Я лишь подсказал, как ею пользоваться. Он помолчал и добавил, позволяя себе лёгкую усмешку: — В этом, кстати, и суть магии, лорд Десница. Не в том, чтобы ломать мир, а в том, чтобы заставлять его использовать свои законы… правильнее. Сэмвелл Тарли, сидевший чуть поодаль со свитком на коленях, не выдержал: — Простите, но… магия… Она ведь… — он запнулся, вспомнив Белых Ходоков, огонь, жертв, кровь. — Она ведь обычно разрушает. А вы говорите, что… Майрон перевёл на него взгляд, и Сэм невольно поёжился. В этих глазах было что-то, что он когда-то видел у старых Maестеров: холодная, почти безличная оценка — как у человека, который рассматривает не собеседника, а любопытный предмет. — Магия разрушает, когда ей приказывают разрушать, — сказал Майрон мягко. — И созидает, когда её направляют созидать. Как меч: можно убить, можно срезать лишнее с дерева. Вопрос не в мече. Вопрос — в руке, которая его держит. Тирион вскинул палец: — Прекрасная метафора. Я бы аплодировал, но уже слишком стар, чтобы аплодировать словам, не подкреплённым делом. Ты говоришь, что можешь быть полезен королю. Как? Майрон сделал шаг вперёд. Он не торопился; каждый его жест был выверен, будто он шагал по невидимой разметке. — Ваш мир, — начал он, — похож на дом, который много раз перестраивали, но ни разу не укрепили фундамент. Вы воюете за стены, за крыши, за украшения, но почти не думаете о том, что держит всё это. Законы. Порядок. Страх и надежда. Память. Он говорил — и сам удивлялся, насколько легко подчинялись ему слова в этом мире. Музыки не было, но людские сердца звучали почти так же, как в Арде: страх, жажда, боль — те же. — Вы победили мёртвых, — продолжал он. — Свергли Безумную Королеву. Вы сожгли город, а потом попытались собрать пепел обратно в коробку и назвать это «миром». И теперь вы спорите, кто будет сидеть на троне, как дети, делящиеся игрушками после пожара. На лице Серого Червя, стоявшего неподалёку, дёрнулась мышца. Арья нахмурилась. Бриенна стиснула челюсти. Только Бран не шелохнулся. — А ты, — негромко спросил он, — что предлагаешь? Майрон чуть склонил голову. Внутри него что-то тихо звякнуло — не Кольцо, нет, — привычка к власти, к управлению, к тому, чтобы видеть мир как механизм, который можно наладить. — Я предлагаю, — сказал он, — перестать играть в богов и наконец научиться быть людьми. Вы — смертны. Вы — ломки. Вы — ненадёжны. И именно поэтому вам нужен кто-то… менее смертный, менее ломкий и чуть более надёжный, чтобы помогать вам не разрушить себя самой. Слова повисли в воздухе. Тирион усмехнулся: — То есть ты предлагаешь сделать тебя чем? Королевским советником? Оракулом? Новым Владыкой Света? Майрон покачал головой: — Я предлагаю сделать меня тем, кем вы и так вынуждены будете кого-то сделать. Десницей. Тишина получилась осязаемой. Сэм чуть не выронил свиток. Арья крепче сжала меч. Серый Червь сделал шаг вперёд, как будто намереваясь что-то сказать — или возразить, — но Бран поднял руку, останавливая всех. — Ты говоришь, что менее смертен, — спокойно произнёс он. — Что ты такое? Майрон встретил его взгляд. На миг — всего мгновение — ему показалось, что эти странные синие глаза юного короля видят глубже, чем должны. Что-то в нём откликнулось — слабым, но узнаваемым отголоском: не Музыка, нет, но эхо какого-то другого, местного видения. «Этот мальчик… видит», — осторожно отметил он. Не как Владыки Запада, но… по-своему. — Я — человек, — сказал он вслух. — Очень умный, очень старый душой и очень уставший от глупости. Этого вам пока достаточно. Он солгал. Не полностью — он и правда был усталым и умным, — но главное скрыл. Он почувствовал, как легонько дрогнули в воздухе струны этого мира: ложь здесь не любили, но терпели, если она была сказана умело. Бран смотрел ещё несколько долгих ударов сердца. Потом еле заметно кивнул. — Пока — достаточно, — произнёс он. *** Решение приняли не сразу. Сначала были споры. — Мы даже не знаем, откуда он взялся, — резко бросила Санса, чьё лицо стало холоднее Зимнего города. — На Север приходят неведомые колдуны и предлагают стать Десницей? Мы уже видели, к чему приводят такие предложения. — Он спас дракона, — тихо заметил Джон, стоявший в тени колонны, будто всё ещё прятался от короны, от власти, от самого себя. — Дрогон… он не напал на него. Это уже о чём-то говорит. — Драконы вообще странные, — буркнула Арья. — Один раз я видела, как он смотрел на меня… будто понимал, что я собираюсь убить его мать. Может, этот тип просто… ещё один странный. Тирион всё это время молчал, вертя в пальцах пустой кубок. Потом тихо сказал: — Странные люди часто оказываются самыми полезными. И самыми опасными. Он поднял голову, взглянув на короля. — Нам нужен кто-то, кто мыслит иначе, чем все здесь. Я неплохо справляюсь с ролью мудреца, но мне не хватает… — он на мгновение разглядел внутри себя зияющую пустоту после всех утрат, — злой изобретательности. Уверенности в том, что мир можно перекроить. — Это плохо, — заметила Санса. — Мир нельзя бесконечно перекраивать, не спрашивая у жителей, хотят ли они этого. Майрон слушал их спор чуть поодаль, прислонившись к разрушенной колонне. Сцена была почти умилительной: смертные обсуждали, можно ли доверять тому, кто видит дальше их. Он не вмешивался. Пусть сами дойдут до нужного вывода — так доверие крепче. Наконец Бран сказал: — Он всё равно останется здесь. Если мы оттолкнём его, он уйдёт в тени. И продолжит делать то, что умеет, но уже без нашего ведома. — Король выдержал паузу. — Мне неприятна мысль о маге, который действует за моей спиной. Санса мрачно кивнула: — То есть ты предлагаешь держать врага ближе? — Я не враг, — негромко вмешался Майрон, отлипая от колонны. — Я просто… не ваш. Пока. Он сделал шаг к трону. — Вы можете выгнать меня. Я найду себе место. В этом мире много трещин, в которые может пролезть тот, кто знает, как смотреть. — Он улыбнулся — ровно, чуть устало. — Или вы можете позволить мне заняться тем, в чём я действительно хорош: управлять хаосом. Тирион не удержался от едкой ремарки: — А мы, наивные, думали, что управляли хаосом все эти годы сами. — Вы его разжигали, — мягко возразил Майрон. — Это не одно и то же. Сэм несмело поднял руку, словно всё ещё сидел в Цитадели: — Простите… Я, наверное, скажу глупость, но… Если он умеет обращаться с магией… может быть, стоит хотя бы попробовать понять, что он может сделать. Мы не знаем, как долго ещё продлится лето, мы не знаем, вернётся ли зима с Белыми Ходоками или чем-то похожим. Может быть, лучше иметь рядом того, кто хотя бы понимает слово «магия». Арья покосилась на него: — Ты просто хочешь записать о нём в свою книжку. Сэм покраснел: — Я хочу, чтобы у нас был шанс. На будущее. Настоящее… — он оглядел зал. — Оно у нас уже… такое, какое есть. Бран кивнул. — Хорошо, — сказал он. Все обернулись к нему почти одновременно. — Ты уверен? — тихо спросила Санса. — Нет, — так же тихо ответил он. — Но… я вижу линии. Тропы. С этим человеком… у нас больше дорог. Без него… меньше. А меньшее число дорог — это всегда опасно. Он посмотрел на Майрона. — Ты станешь моей Десницей, если я прикажу? Майрон опустил голову, скрывая предательский блеск в глазах. — Если вы попросите, — поправил он ровно. — Да, стану. — Хорошо, — повторил Бран. — Тогда я прошу. Слова прозвучали как печать. В этот миг Саурон отчётливо почувствовал: в этом мире не было Музыки, но были другие узлы. Не столь абсолютные, как Клятвы Феанора, не столь жёсткие, как Проклятие Мандоса, но вполне ощутимые. Слово короля, принятое при свидетелях, становилось частью тканого людьми закона. Он опустился на одно колено — не так, как кланялся Морготу, не так, как когда-то стоял перед Аулэ. Это был новый жест, выученный за одну секунду, идеальная смесь покорности и внутренней прямоты. — Тогда, — тихо сказал он, — я — ваша Десница, Брандон Старк, Шестёрка Воронов и Первый Его Имени. Тирион слегка скривил губы: — Бывший Десница снимает с себя обязанности, — проговорил он, почти театрально. — И с огромным облегчением передаёт их тому, кто сам попросился под это ярмо. Он шагнул к Майрону, протягивая ему маленькую серебряную брошь в виде руки. — Ты уверен, что понимаешь, во что ввязываешься? Майрон взглянул на брошь. Железо, серебро, немного стали. Никакой магии. Символ, в который люди вложили больше власти, чем в большинство мечей. Его пальцы сомкнулись на металле. — Я всю жизнь понимал, во что ввязываюсь, — тихо ответил он. — А потом мир менял правила. Посмотрим, как будет сейчас. *** Он заселял Драконье Логово не спеша. Сначала — маленькая комната в стороне от тронного зала, с окошком, выходящим на обугленные шпили, где ещё недавно висели цепи для драконов. Потом — библиотека, в которой он проводил ночи, просматривая хроники Вестероса, отчёты Маестеров, старые пророчества, записанные неровным почерком полубезумных сектантов. Его удивляло и забавляло, насколько грубо здесь работали с тем, что называли «колдовством». Кровь, огонь, жертвы, безумные пляски вокруг алтарей — и при этом почти полное отсутствие понимания принципов. «Дети, играющие с искрами в амбаре», — думал он. Днём он сидел рядом с троном, внимательно слушая жалобы, отчёты, споры. Он учился новому миру быстро: названия домов, старые обиды, недавние предательства. Он запоминал лица, голоса, манеру говорить, то, как кто-то избегает смотреть в глаза королю, а кто-то, наоборот, смотрит слишком дерзко. Его первое открытое вмешательство было почти мелочью. Какой-то мелкий лорд из Речных земель пытался добиться права поднять пошлины на переправу, ссылаясь на разорение. Тирион склонялся к компромиссу, Сэм предлагал искать деньги из королевской казны, Санса — ограничить срок действия привилегии. Майрон молчал, пока не заметил, как тот же лорд, едва получив слово, слишком уж уверенно обернулся к одному из молодых придворных — дальнему родственнику прежних Ланнистеров. — Разрешите? — негромко спросил он, и Бран кивнул. — Лорд… — он назвал имя, не спотыкаясь, — вы говорите о разорении. Но, насколько мне известно, три недели назад вы купили двух новых боевых коней у торговцев из Волантиса. И выплатили им сразу, золотом. Разве это не странно — для разорённого человека? Лорд побледнел. — Это… это… — он запнулся. — Я… занял… — У кого? — мягко уточнил Майрон. Он уже знал ответ. Вчера вечером один из стражников, которому он заплатил за болтовню всего лишь умением заживить старый шрам на ноге, сообщил ему о необычно щедром приливе золота к одному-двум домам. Лорд заметно запаниковал. — Это… мои личные дела… — Ваши «личные дела», — всё так же вежливо проговорил Майрон, — странным образом совпадают с предложением, которое вы сейчас пытаетесь протолкнуть. А это уже дела королевства. Он говорил тихо, но в его голосе проступал тот самый оттенок — ледяной, беспощадный, который слышали когда-то капитаны назгулов. Тирион слушал, чуть улыбаясь. Бран молчал. Остальные… запоминали. Через полчаса лорд, заикаясь, признался, что за ним стоят купцы из бывшей Королевской Гавани, мечтающие переложить расходы на восстановление на плечи простых людей, тихонько купив поддержку пары-тройки обедневших дворян. — Люди всегда хотят, чтобы за их ошибки платили другие, — резюмировал Майрон, когда заседание закончилось. — Это закон. Важно не дать им превратить его в привычку. Тирион остановил его у выхода. — Ты сделал это красиво, — сказал он. — Сначала немного информации, потом чуть-чуть угрозы, щепотка разоблачения — и готово. — Это простая арифметика, — пожал плечами Майрон. — Власть — это всего лишь умение складывать и вычитать. Тирион фыркнул: — Ты звучишь, как человек, который слишком хорошо это умеет. Майрон встретился с ним взглядом. — А вы, лорд Ланнистер, звучите, как человек, который давно понял, что без таких, как я, ваши благие намерения превращаются в удобное полотно для чьих-то ножей. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Тирион первым отвёл взгляд, усмехнувшись. — Я всё ещё не доверяю тебе, — честно сказал он. — Но признаю: быть Десницей у короля, который видит всё, и под рукой иметь мага, который видит слишком много… это лучше, чем быть Десницей у Безумного. — Доверие — переоценено, — спокойно ответил Майрон. — Достаточно, чтобы наши интересы совпадали. Пока. И они совпадали. Пока. *** Ночами он вызывал Дрогона. Не в буквальном смысле — дракона нельзя было «вызывать». Но у него была своя тропа: через выжженные холмы, над разрушенными башнями, к горам, где ещё не остыло пламя. Там, на уступе, с которого открывался вид на узкий, изломанный горизонт, дракон ложился, как огромная тень, и смотрел на него снизу вверх — с тем же странным выражением, в котором было меньше зверя, чем следовало бы. — Ты чувствуешь его? — как-то раз спросил Майрон, глядя на далёкие огоньки внизу. — Этот мир… Он не такой, как наш. Но в нём тоже есть вкусы, запахи, огонь. Ты скучаешь по ней? Дракон рыкнул тихо. В этом звуке не было ярости — только тоска. Майрон усмехнулся: — Я тоже скучаю. По… своим. Намёк на сожаление был настоящим. Иногда, когда он смотрел, как люди здесь спешат умереть ради идей, флагов или мимолётных страстей, он вспоминал тех, кого когда-то сам подталкивал к таким смертям. Но сожаление не отменяло влечения к власти. Каждый день, проведённый в тронном зале, каждая ночь, проведённая над картами Вестероса, укрепляли его уверенность: этот мир слаб. Его можно согнуть, если знать, где прижать. Он не собирался повторять ошибок. Он не будет ковать одно-единственное орудие, в разрушении которого будет сосредоточена его погибель. Он будет ковать сеть: связей, долгов, страхов, благодарностей. Он будет незаменимым: тем, кто знает, как успокоить северян, как разговаривать с дорнийцами, как договориться с Железными островами — не угрозами, а точными уколами в их жадность и гордость. И, когда-нибудь, он тихо подумает: «Этот мир и так идёт туда, куда я хочу. Зачем ему король?» Но пока — ещё нет. Пока надо было стать незаменимым.