Часть 2

***

Первые трещины в их взаимном недоверии появились неожиданно рано.

***

Арья не любила тронный зал. Он напоминал ей всё, что она ненавидела: высокие своды, тяжёлые погляды, слова, в которых больше яда, чем смысла. Длинные заседания, где каждый слог взвешен, а ни один удар меча не разрешён. Она приходила туда редко — чаще по просьбе Брана или Сансы, чем по собственной воле. Но теперь… она стала задерживаться. Не из‑за трона. Из‑за того, кто сидел по правую руку от него. Майрон — она упрямо отказывалась думать о нём под другим именем, чувствуя, что за этим мягким, удобным звуком скрывается что‑то куда более острое, — раздражал её с первой же встречи. Она не любила магию. Не любила тайн, которые не относились к её ремеслу. Лица можно сменить. Голоса, походку, запах. Но то, что он делал… это было другое. Неуловимое. Он не смотрел на людей, как на людей. Он смотрел… будто на фигуры на доске. И всё же было в нём что‑то, что не давало ей отвести взгляд. Она заметила это в один из вечеров, когда заседание затянулось до сумерек. Воздух в тронном зале стал тяжёлым, усталым. Лорды зевали, Сэм всё чаще тёр глаза, Тирион незаметно потягивал разбавленное вино. А он — нет. Майрон сидел прямо, будто только что сел. Ни одной усталой складки у глаз, ни одного движения, выдавшего бы скуку. Он внимательно слушал, даже когда докладчиком был какой‑нибудь унылый чиновник, перечислявший количество мешков зерна. Слишком внимателен, подумала Арья. Никто так не слушает. Разве что… тот, кто не устает. Она поймала себя на том, что смотрит на его руки. Длинные пальцы, почти тонкие, но с заметными следами работы — не в кузнице, не с мечом, но… с чем‑то тяжёлым. Старые, зажившие шрамы на костяшках, одна тонкая белая полоска, пересекающая ладонь. Она знала руки. Руки умели рассказывать истории о людях лучше лиц. По рукам можно было понять, как человек держит клинок, умеет ли воровать, работал ли когда‑нибудь в поле. По рукам Майрона было сложно сказать. Слишком много всего. И слишком аккуратно залечено. Когда заседание закончилось, и лорды потянулись к выходу, она, вместо того чтобы, как обычно, раствориться в тени, осталась в дверях, наблюдая. Он поднялся с кресла, что‑то тихо сказал Брану и Тириону, поклонился — без подобострастия, но с безупречной точностью — и направился к боковому выходу, туда, где начинался коридор в сторону Драконьего Логова. Она вышла из тени. — Ты слишком любишь говорить, — бросила она ему в спину. Он остановился и медленно обернулся. В его глазах мелькнуло лёгкое удивление — настоящие эмоции, не маска. — А ты, — спокойно ответил он, — слишком любишь молчать. Она скрестила руки на груди. — Молчание не убивает людей впустую. А слова — часто. — Молчание тоже убивает, — мягко возразил он. — Просто ты не всегда видишь, кого и когда. Он посмотрел на неё внимательнее. — Ты — Арья Старк. Та, что ушла с Чёрной и вернулась с другими глазами. Она прищурилась. — Ты слишком много обо мне знаешь. — Я слишком много о вас всех знаю, — не стал отрицать он. — Это моя работа. Это единственное, из‑за чего меня терпят в этом зале. Она сделала шаг ближе, словно проверяя, насколько он позволит сократить расстояние. — А без своей «работы» ты кто? Он на мгновение замолчал. В его взгляде мелькнула тень — какая‑то древняя усталость, слишком глубокая для человека его видимого возраста. Но исчезла так быстро, что любой другой посчитал бы её игрой света. Не она. — Уставший человек, — ответил он тихо. — Которому слишком часто приходилось начинать всё заново. Она фыркнула: — Ты говоришь, как старый маестер. — В каком‑то смысле я гораздо старше любого маестера, — почти невесомой усмешкой отозвался он. — Но тебе, думаю, пока неинтересно слушать чужие жалобы на судьбу. — Правильно думаешь, — отрезала она. — Я сюда пришла не для того, чтобы слушать, как маг жалуется на жизнь. — Тогда зачем? — без насмешки спросил он. Она чуть замялась. Ненавидела это — когда слова находились не сразу. С мечом было проще. — Ты… — она сжала пальцы в кулак. — Ты слишком спокойно сидишь рядом с моим братом. Слишком уверенно говоришь о вещах, о которых никто не должен говорить так спокойно. Я хочу знать, опасен ли ты ему. Майрон молча смотрел на неё несколько секунд. — Опасен — да, — просто сказал он. — Любой, кто умеет менять мир, опасен. Вопрос не в этом. Вопрос — кому. Она шагнула ещё ближе; теперь между ними оставалось всего несколько шагов. — И кому ты опасен? — Тем, кто попытается использовать его, — кивком указал он на тронный зал за её спиной, — в своих целях. Тем, кто попытается развязать ещё одну войну. Тем, кто слишком уверен, что может безнаказанно играть чужими жизнями. — Пауза. — И тебе, если решишь, что можешь меня убить без последствий. Она чуть склонила голову набок. — Угрожаешь? — Предупреждаю, — спокойно ответил он. — Ты любишь честность. Я пытаюсь говорить с тобой на твоём языке. Она не выдержала и впервые позволила себе легкую усмешку: — Ты много обо мне выучил за пару недель. — Я наблюдаю, — пожал он плечами. — Ты двигаешься как убийца, но смотришь как человек, который всё ещё пытается понять, за что стоит жить. Это… любопытно. Эти слова задели её глубже, чем она ожидала. Она резко отвернулась: — Не суйся в мою голову, маг. Там не то, что ты ищешь. — Откуда ты знаешь, что я ищу? — уже ей в спину прозвучал его голос. — Потому что все вы одинаковые, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Думаете, что мир — это загадка, которую надо разгадывать. А иногда мир — это просто место, где надо не дать убить тех, кого ты любишь. Она почти выскользнула в тень… но на пороге остановилась. — И ещё, — добавила, не оборачиваясь. — Я не верю людям, которые говорят, что слишком стары и устали. Обычно это значит, что они слишком многое сделали, чтобы им можно было верить. И ушла. Он смотрел ей вслед. «Эта девочка, — с неожиданным для себя уважением подумал он. — Видит дальше, чем большинство тех, кто прожил в этом мире в несколько раз дольше». Его это забавляло. И немного — настораживало.

***

Их разговоры стали повторяться. Сначала случайно — в коридорах, во дворах, на тренировочной площадке, куда Арья выходила иногда, чтобы «не забывать, что такое сталь», как она сама объясняла редким попыткам заговорить с ней. Потом — уже не совсем случайно. Он приходил на тренировочную площадку под предлогом «посмотреть, как обучают гвардейцев», останавливался поодаль, скрестив руки на груди, и наблюдал, как Арья двигается с Иглой в руках. Он видел сотни, тысячи бойцов — от орков до людей, от бессмертных слуг до смертных героев. Но так, как двигалась она… В её шагах не было изящества танца — не того, что понимали под танцем при дворе. Не было и грубой силы. Это было… чистое намерение. Каждое движение рождалось не из привычки, а из выбора. Она бежала вперёд, падала в перекат, поднималась, разворачиваясь на колене, клинок в руке двигался быстрее, чем можно было уследить взглядом. Несколько молодых стражников, попытавшихся «проверить, насколько хороша легендарная Леди Арья», быстро оказались на земле, хватаясь за выбитые из рук мечи и сдавленно ругаясь. — Ты их не щадишь, — заметил как‑то раз Майрон, когда очередной стражник, потирая ушибленный бок, ретировался с площадки. — И смерть щадить не будет, — холодно отозвалась она, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Пусть лучше запомнят боль здесь, чем забудут её там. Он кивнул. — В этом мы с тобой похожи. Она фыркнула: — В чём? В любви к синякам? — В понимании, что настоящий урок всегда стоит… — он поискал слово, — дорого. Она бросила на него короткий взгляд: — Ты держишь меч как человек, который умеет им пользоваться. Но почти никогда не носишь его с собой. Почему? Он посмотрел на свои руки. — Потому что я слишком долго пользовался другими орудиями, — спокойно ответил он. — Когда долго управляешь войной, перестаёшь тянуться к стали по привычке. Начинаешь думать… шире. Она покрутила меч в пальцах. — Убийца без меча — это странно, — сказала она. — Я видела таких. Они обычно хватаются за яд, за верёвку, за слова. Ты — из них? — Я… — он на миг задумался. — Я был тем, кто создаёт орудия для других убийц. И тем, кто решает, кого послать и куда. Иногда — тем, кто идёт сам. Она сузила глаза. — Ты говоришь обо всём, что делал, как о ремесле. Тебе не страшно? — Мне давно уже мало что страшно, — честно ответил он. — А тебе? Она резко вскинула голову, сжав рукоять Иглы. — Я боюсь забыть их лица, — выдохнула она, прежде чем успела себя остановить. Слова сорвались сами. Она даже не поняла, почему сказала это ему. Он задумчиво кивнул. — Лица… — тихо произнёс он. — Это забавно. На моющейся доске я когда‑то тоже любил рисовать лица. Имён стало слишком много. Лица… дольше держатся в памяти. Она сделала шаг к нему: — Ты говорил, что «начинал всё заново» много раз. Ты… тоже терял всех? Он посмотрел на неё внимательно. В его взгляде не было жалости. — Всех, — негромко сказал он. — И тех, кого любил. И тех, кем пользовался. И тех, кто пользовался мной. Иногда по моей вине. Иногда — по чужой. Но в итоге… — он вытянул руку, словно что‑то ощущая в пустоте, и сжал пальцы. — Пустота. И память. Слишком много памяти. Она отвела взгляд первая. — Память — это лучше, чем Ничего, — упрямо бросила она. — Иногда, — согласился он. — Иногда — хуже. Он видел, как её пальцы чуть дрогнули на рукояти меча, когда он произнёс это «хуже». Она слишком хорошо знала, что это значит. Слишком много ночей, в которых живые вставали из мёртвых в голове. Слишком много голосов, которые больше не услышишь. Он не стал давить. — Покажешь мне? — неожиданно спросил он. Она насторожилась: — Что? — Как ты двигаешься. — Он кивнул на Иглу. — Я видел, как ты работаешь против неопытных. Хочу увидеть, как ты двигаешься… по‑настоящему. Она прищурилась: — Ты хочешь подраться со мной? — Я хочу понять, — поправил он. — Небо знает, меч я держать не разучился. Но давно не встречал тех, кто заставляет думать о каждом шаге. Она всмотрелась в него долгим, тяжёлым взглядом. — Если ты упадёшь, — сообщила она без тени шутки, — я не стану извиняться перед Десницей. — Если я упаду, — мягко сказал он, — это будет уроком для меня. И поводом для гордости для тебя. Она медленно кивнула. — Хорошо. Возьми меч.

***

Он выбрал из оружейной не самый лучший клинок, а самый обычный. Стандартный тренировочный меч, немного увесистый, с выбитой на гарде меткой кузнеца. Держал он его, как и заметила Арья, уверенно. Не как показной дворянин, который раз в месяц тренируется ради приличия. Как человек, для которого клинок когда‑то был продолжением руки. Они сошлись в первых ударах без лишних слов. Она пошла в атаку стремительно — как и всегда. Проверка: насколько он быстр, насколько крепко стоит на ногах, насколько хорошо читает намерения. Он парировал первый удар легко. Второй — почти так же. На третий сделал шаг назад, давая клинку скользнуть в воздухе, и повёл её с собой, заставляя перенести вес. Она успела отреагировать. Ушла в сторону, перекатом, поднялась с колена с разворотом, врезаясь в его защиту ударом снизу. Он успел. — Ты двигаешься, как вода, — заметил он между стуком стали. — Течёшь туда, где видишь трещину. — А ты — как тот, кто сам когда‑то был трещиной, — выдохнула она. Удар, ещё удар. Искры. Она быстро поняла: он сильнее, чем кажется. Не чудовище, не рыцарь, потративший жизнь на турниры, но… тот, кто слишком хорошо знает, что такое смерть. Его шаги выверены, удары экономны. Он почти не делает лишних движений. Он не пытается её впечатлить. Он… изучает. Эта мысль её взбесила. — Перестань смотреть на меня, как на задачу, — бросила она, бросаясь вперёд с неожиданным для него выпадом в корпус. Он всё же чуть не допустил ошибку — едва не принял удар на ребра. В последний момент успел отбить. — Тогда перестань двигаться, как загадка, — парировал он. Она усмехнулась, уже входя в тот режим, когда тело работает быстрее, чем сознание. В какой‑то момент он замедлил шаг, как будто слегка уставая. Она, доверившись инстинкту, рванулась вперёд — и поняла. Он притворяется. В его глазах мелькнул тот самый холодный расчет, которым он смотрел на лордов в тронном зале. Он подыграл её ожиданиям, чтобы спровоцировать на резкое движение. Она всё равно пошла. И всё равно не дала себя поймать — в последний миг изменила траекторию, заставив его бить в воздух. Они остановились одновременно. Оба дышали чуть чаще — но не тяжело. На лицах — ни пота, ни истерзанных стонов. Только… живое напряжение. — Ты тоже притворяешься, — первой нарушила тишину Арья. — Что устаешь. — Ты тоже, — ответил он в тон. — Что не умеешь злиться. Она улыбнулась — по‑настоящему, хищно, с огоньком. — А я и не злюсь, — сказала она. — Я просто делаю то, что нужно. Злость… мешает целиться. Он кивнул. — Ты опасна, — спокойно произнёс он. — Не потому, что умеешь убивать. А потому, что слишком хорошо знаешь, когда. — А ты, — отозвалась она, — опасен потому, что думаешь, что всё знаешь. Это хуже. Она опустила меч и, не говоря больше ни слова, повернулась, уходя с площадки. Он смотрел ей вслед и поймал себя на странном ощущении. За долгие жизни он встречал множество бойцов, убийц, полководцев. Но редко — тех, в чьих глазах живёт не только тень смерти, но и неистребимая, почти детская жажда понять: а что ещё есть кроме неё? Арья Старк была именно такой. И это… притягивало.

***

Любовь, как любили говорить поэты, приходит внезапно. У них она не пришла. Она подкрадывалась. Незаметно. Осторожно. Между репликами, ударами мечей, редкими откровениями, вырвавшимися из уст каждого из них быстрее, чем они успевали подумать. Она ловила себя на том, что ищет его взгляд в тронном зале, когда заходила туда по делам. Не ради него — ради Брана, ради проверки, что с королём всё в порядке, что никакая новая игра не разворачивается у неё за спиной. Но взгляд всё равно находил сначала его. Он чувствовал — она видела это по легкой тени усмешки в уголке его глаз, когда их взгляды встречались. Он, в свою очередь, замечал, как она стала появляться рядом с Браном чаще. Не как послушная сестра, а как… тень, которая проверяет свет. Иногда он ловил на себе её тяжёлый, оценивающий взгляд, когда принимал решения в тронном зале, когда предлагал королю те или иные шаги. Он почти физически ощущал, как её мысленный нож примеряется к его горлу каждый раз, когда его слова касались вопросов жизни и смерти. И это его… успокаивало. «Если я зайду слишком далеко, — сухо думал он, — эта девочка попытается меня убить. Это лучше, чем многие клятвы».

***

Перелом случился ночью. Не в их отношениях — в городе. Огонь вспыхнул на одной из дальних улиц бывшего красного квартала. Дома там всё ещё стояли наполовину выжженными: обугленные балки, кривые стены, закопчённые окна. Люди возвращались туда неохотно, но бедность гнала их под любой крышей. Огонь перекинулся быстро. Крик разорвал густую тьму. Стражники закричали, побежав за водой, кто‑то позвал маестеров. Снизу, от горящих домов, донёсся детский визг. Арья проснулась мгновенно. Она давно уже спала чутко, с мечом под рукой. Вскочила, схватила Иглу и уже через минуту была на улице. Она не думала — бежала. Ноги сами находили дороги, ступени, пролёты, по которым быстрее всего добраться до пожара. Ветер донёс к ней едкий запах горящей смолы и человеческого страха. У одного из полусгоревших домов уже суетились люди. Кто‑то пытался вытащить бочки с водой, кто‑то — выломать дверь, за которой слышался кашель и плач. Арья не стала ждать. — Отошли! — рявкнула она, отталкивая плечом одного из стражников, и ударила сапогом в дверь. Доски, уже поджаренные пламенем, треснули. Горячий дым вырвался ей в лицо, обжигая глаза и горло. Она закашлялась, но всё равно шагнула внутрь. Там было адски жарко. Свод потолка уже начал осыпаться; сгоревшие балки трещали, над головой вспыхивали сухие щепки. В углу — тёмная кучка, из которой слышался всхлип. Ребёнок, прижавшийся к старой женщине, уже без сознания. Она рванулась к ним, пригибаясь, прикрывая лицо рукавом. В этот момент потолок сверху рухнул. Она успела только повернуть голову, мельком увидев летящие вниз балки, и поняла: не успеет. Гул. Треск. Но удара не последовало. Вместо этого над ней встал… воздух. Плотный, тяжёлый, шипящий. Балки, уже в полёте, разошлись в стороны, словно ударились о невидимую стену. Одна из них всё же опустилась ей на плечо — но будто лишённая прежней тяжести. Удар был неприятным, но не смертельным. Кто‑то схватил её за ворот куртки и резко дёрнул назад. Она, прижимая к себе ребёнка, вылетела наружу, задыхаясь от дыма. Пламя вырвалось из дверного проёма, как из пасти зверя. — Ты совершенно безумна, — раздался у уха знакомый голос. Она резко повернулась. Майрон стоял рядом. Волосы его были чуть взъерошены, плащ — пропитан дымом, лицо — покрыто копотью. Но глаза… глаза были ясными и холодными. Он был… здесь. Она не услышала его шагов. Не увидела его подхода. — Ты… — выдохнула она, всё ещё кашляя. — Как ты?.. — Ты даже не попыталась прикрыться, — прервал он её тихо, но резко. — Прыгнула вперёд, как будто твоя жизнь ничего не стоит. Она вскинула голову: — Там были они, — она кивнула на ребёнка и старую женщину, которых уже оттаскивали в сторону. — А моя… — она запнулась, глядя ему прямо в глаза, — моя не дороже. В его взгляде что‑то дрогнуло. Гнев? Боль? Нечто, что он очень не любил показывать. — Для тебя, возможно, — холодно сказал он. — Но не для всех. Она хотела огрызнуться, сказать, что всем плевать, что она жива. Но слова застряли в горле. Он смотрел на неё слишком пристально. Слишком… интимно. — Ты не имеешь права решать за других, что твоя жизнь дёшево стоит, — произнёс он медленно, почти выговаривая каждое слово. — Я видел слишком много тех, кто думал так же. И слишком много тех, кто потом платил за их самопожертвование. Он сделал шаг ближе, почти вплотную. Дым вокруг них немного рассеялся; пламя продолжало пожирать дом, но люди уже начали выстраивать цепочку с вёдрами. Они стояли, будто в отдельном островке тишины. — Ты полезла в огонь, — продолжил он всё так же ровно, — не оглянувшись. Не оценив. Не проверив, можешь ли ты вытащить их и выжить сама. Ты умеешь планировать убийства лучше, чем своё выживание. Она упрямо сжала челюсти. — Ты тоже полез, — возразила она. — Или твоя жизнь бесценнее? Уголок его губ чуть дрогнул. — Разница в том, — тихо сказал он, — что я знал, как держать потолок. А ты — нет. Пауза. Она вдруг поняла, что рука его до сих пор лежит у неё на плече. Тёплая, тяжёлая. Пальцы сжимают ткань, но не больно — крепко, как будто проверяя, всё ли цело. И, что страннее всего, она не оттолкнула. — И потом, — добавил он, — в этом городе слишком много людей, которые могут умереть, бросившись в огонь. И слишком мало тех, кто умеет его использовать. Он посмотрел на её обожжённую щёку — тонкая красная полоска, где пламя всё‑таки успело лизнуть кожу. Она инстинктивно дёрнулась, когда он поднял вторую руку… и всё же не отшатнулась. Его пальцы коснулись её лица. Прикосновение было прохладным. Она ожидала боли — но почувствовала только лёгкое покалывание. На миг воздух вокруг его ладони стал плотнее, тяжелее. Тонкая ниточка чего‑то невидимого, но ощутимого, прошла по коже. Когда он убрал руку, обожжённая полоса побледнела. Боль отступила, оставив только слабое тепло. — Не люблю запах горящей кожи, — спокойно прокомментировал он. — Сбивает с мыслей. Она резко выдохнула. — Ты… — она запнулась, не найдя привычного ругательства. — Ты не имел права… — Прикоснуться? — мягко перебил он. — Или — спасти? Она стиснула зубы: — Делать вид, что для тебя что‑то значит, умру я или нет. Он долго смотрел на неё. — Я не делаю вид, — негромко сказал он наконец. — Я слишком стар, чтобы притворяться в таких вещах. Она почувствовала, как внутри всё опасно дрогнуло. Она привыкла, что к ней относятся по‑разному: боятся, восхищаются, шепчутся за спиной, благодарят, проклинают. Но вот так — прямо, безыскусно, без попытки её купить или запугать… Этого она давно не слышала. Она отступила на шаг, будто нуждаясь в воздухе. — Ты… — она попыталась вернуться в привычный тон насмешки, — ты всё равно маг. А магам я не верю. Он кивнул: — И правильно делаешь. Магам нельзя верить. Как и убийцам. Они слишком хорошо умеют менять реальность. — Тогда что ты хочешь от меня? — вырвалось у неё. Вопрос повис между ними, как обнажённое лезвие. Он не стал уходить от ответа. — Понимания, — сказал он. — И того, чего ты больше всего боишься давать людям: честного взгляда. Ты видишь меня яснее, чем остальные. Это… раздражает. И… ценно. Она ошарашенно хмыкнула: — Ты… хочешь, чтобы я следила за тобой? — Хочу, чтобы ты не дала мне забыть, кем я не должен становиться, — спокойно уточнил он. — Ты знаешь, как выглядят монстры. И как трудно заметить, когда сам становишься одним из них. Она чуть наклонила голову. — А взамен? — холодно спросила она. — Ты же всегда что‑то предлагаешь взамен. Он усмехнулся краешком губ. — А взамен… — он чуть опустил взгляд, словно выбирая слова, — я могу пытаться помнить, что твоя жизнь всё‑таки имеет цену. И напоминать тебе об этом, когда ты снова решишь броситься под падающий потолок. Она неожиданно рассмеялась — коротко, хрипло, от усталости и дыма. — Сделка так себе, — сказала она. — Но… посмотрим. Она уже собиралась уйти, когда он тихо добавил: — Арья. Она обернулась. — Я не прошу тебя мне верить, — произнёс он. — Но если когда‑нибудь ты решишь уйти отсюда… — его взгляд скользнул куда‑то за стены города, туда, где простирались дальние земли, — не делай этого из‑за страха. Ни передо мной, ни перед собой. Она нахмурилась: — Я не бегу от страха. — Ты бежишь от привязанностей, — мягко возразил он. — Это — тоже страх. Она хотела возразить… и не смогла. Потому что где‑то глубоко внутри знала: он прав. — А ты, — бросила она напоследок, — боишься остаться один. Это видно. Она ушла, не глядя, как он реагирует. Он стоял молча. И впервые за долгое время позволил себе признать: эти слова задели. Потому что в них не было обвинения. Только — констатация факта. И невыносимое, почти невыносимое облегчение от того, что кто‑то его увидел.

***

С тех пор между ними появилась тонкая, почти невидимая нить. Они по‑прежнему спорили. По‑прежнему настораживались. По‑прежнему мерились друг с другом осторожными уколами — словесными и тренировочными. Но в эти уколы незаметно примешалось другое. Иногда, когда он наклонялся к карте Вестероса, объясняя Брану и Тириону схему поставок, она обнаруживала, что смотрит не на карты, а на его профиль: резкие скулы, линию губ, в которых почти не бывало улыбки, но когда она всё же появлялась — была настоящей. Иногда, когда она отрабатывала связки ударов на площадке, и он неожиданно вставал напротив, принимая на меч её выпады, она ловила себя на том, что двигается чуть иначе. Чуть… красивее. Как будто ему было не всё равно, как она выглядит в бою. Иногда, проходя мимо друг друга в коридоре, они обменивались короткими кивками — и этого было достаточно, чтобы день казался менее тяжёлым. Арья ненавидела это чувство. Ненавидела и… не могла от него отказаться. Потому что каждый раз, когда она ловила его взгляд, в котором было не только расчётливое наблюдение, но и странное, тихое уважение, она вспоминала, что жива. Что не всё, что в ней осталось — это список имён и отработанные движения убийцы. Для него же она стала… смыслом. Он не признавался бы в этом вслух даже себе. Но факт оставался фактом: в моменты, когда очередной лорд предлагал элегантное, но жестокое решение, и внутри него привычно шевелилась мысль: «Это рационально», — он всё чаще ощущал на себе её тяжёлый взгляд. И задавал себе простой вопрос: «Если я сделаю это, смогу ли потом смотреть ей в глаза?» Пока ответ был важен. И пока — это его спасало.