Ты должна сгореть за то, что сделала

      Воля теряет счёт времени.       Дни её в серо-красно-бурое месиво превращаются. Серое — тусклый свет, коридоры, решётки на окнах. Красное — её свежая кровь. Бурое — застарелая кровь на столах и стенах кабинетов кэбэшниц. Они даже не пытаются её отмыть.       Воля глаза закрывает и вспоминает малодушно, как коллекцию фарфоровых статуэток собирала. Домики, люди, животные... кэбэшницы их все расколотили, когда проводили обыск, больше похожий на разгром. Воля не сомневалась, что им чуждо чувство прекрасного, но всё равно едва не заплакала, глядя на осколки. Небольшая библиотека пострадала тоже — они зачем-то порвали все книги. Может, так и лучше. Не о чем тосковать. Маленького уютного мирка, где Воля укрывалась от ужаса бытия, больше нет. Сырая холодная камера — её новый дом. Она знала, что окажется здесь, но не догадывалась, как.       Её сдала собственная сестра. Они с Долей никогда не ладили, но такой подлости от младшей Воля не ожидала. Та не знала об антипартийной деятельности Воли, написала донос наугад — и ей повезло. Воля так и не поняла, зачем Доле это. Вряд ли она позарилась на тесную квартирку. Скорее всего... страх. Доля очень не хотела, чтобы забрали её, и сделала так, чтобы Волю забрали вместо.       Воля на полу бетонном лежит, от боли не скулить стараясь. Связана. Пыталась себя убить. Кэбэшницы делают всё, чтобы оставить её в живых как можно дольше. Им не жаль ни медикаментов, ни усилий врачеи. Все раны зашиты, ещё ни одна не загноилась. Воля отказывается от еды, но ее кормят силой. Впрочем, после её всё равно рвёт.       Они пытают её уже очень долго, но она до сих пор не сдала своих соратниц. Ни одну.       Воля бредит. Воспоминания о доме потерянном сменяются образом ненавистной министрессы. Ты должна сгореть за то, что сделала, шепчет Воля лихорадочно. Но знает: гореть будет не Третья. Гореть будет она сама, когда её изувеченное тело сбросят в яму с телами других несчастных и сожгут, как полагается. Чтобы ничего не осталось.