Теперь всё хорошо

      Воля чувствует: конец близок.       Они сдирают с неё кожу, ломают ноги, руки, рёбра. После таких повреждений её уже не залатать. Они, похоже, и не желают больше. Подводят итоги. Делают ставки: выдаст теперь своих, перед лицом смерти?       Воля не выдаёт и теперь. Она уже и не смогла бы, при всём желании. Воспоминания о других участницах сопротивления поблёкли, уступив место безграничной боли.       Боль... Абсолютная. Обжигающая. Всеобъемлющая. Тело без остатка заполняет, раскалённой лавой по венам растекаясь. Воля не помнит уже, есть ли в мире что-то, кроме боли. Вся её жизнь нескладная позади.       Есть ли Воля вообще? Осталось ли хоть что-нибудь, что можно назвать человеком?       С неё снимают тюремную робу. Заставляют встать на сломанные ноги. Ведут куда-то. Коридоры, коридоры. Больно. Руки связаны, кляп во рту. Не взвыть даже. А хочется.       Воля отражение своё в оконном стекле видит. Серое тело в бурых пятнах, истощённое, вот-вот развалится. Клоки волос седых. Глаза серые. Воля и забыла, какого цвета у неё глаза.       Это я?       Не верится.       Воля теперь тело без души. Душу вынули, как обещали. Но всё-таки не сдалась она, не выдала своих, не поклялась в верности ненавистной министрессе. Душу вынули, да не получили, сквозь пальцы их окровавленные утекла.       — Пришли, — бросает одна из ведущих её кэбэшниц.       В подвал, думает Воля с облегчением. Теперь расстреляют. Отмучилась.       Только это не подвал. Они никуда не спускались.       Двери тяжёлые отворяются. Воля табличку на них прочитать силится, да не видит уже ничего, не воспринимает.       У окна стоит кто-то. Женщина в чёрном кожаном платье. Но что-то с ней не так. Не похожа она на кэбэшницу, и вообще на человека не похожа. Слишком широкие плечи, не бывает у женщин таких. И рука её... что-то чёрное на пальцах. Как чернила. Только чернила блестят, а это не блестит совсем. Воля такого и не видела никогда. А пальцы сами... длинные слишком. И острые. Как когти.       — Ваше превосходительство, — говорит вторая кэбэшница, и Воля дрожь в её голосе различает. — Мы её привели.       Ваше превосходительство? Не может быть. Это же не...       Стоящая у окна поворачивается.       Воля это лицо наизусть выучила. Точно как на плакатах. Загнутый книзу нос, глаза раскосые (и правда светятся), скулы, острый подбородок. Всё внутри вопит — бежать, бежать! Куда угодно. Только подальше отсюда. От неё.       Воля не бежит. Воля глаза поднимает на ту, кого всю жизнь ненавидела. Смотрит.       Волю швыряют на пол, под ноги Третьей. Воля встать пытается, уже почти боли не чувствуя. Только бы не стоять перед тварью на коленях.       Воля падает.       Поднимает хотя бы взгляд. Тварь смотрит на неё. Облизывается.       Воле жутко. Сердце, уставшее биться, удар пропускает. Холодно вдруг становится до дрожи.       Третья опускается на колени. Хватает Волю когтистой лапой за волосы, вынимает кляп изо рта.       — Ты заплатишь. За всё. — Шепчет Воля, с трудом разбитые губы разлепляя.       Сколько же раз Воля мечтала сказать ей эти слова... но не так.       Чудовище качает головой.       — Этого не случится.       Воля смотрит в ненавистные алые глаза и совсем не видит, куда Третья руками тянется. Слышит хлюпанье и треск разрываемой плоти.       Больно.       Только теперь понимает Воля, что Третья живот ей разорвала. Воля думала ведь — знает, что такое настоящая боль. Не знала.       С меня хватит, думает Воля. Можно я уже умру?       Боль уходит. Третья улыбается почти ласково. Но что-то лица её не разобрать. Темно.       — Ну-ну. Всё закончилось. Теперь всё хорошо.