.

Хендерсон ступает по коридору спешно, но с явной уверенностью и стойкостью. Внешняя непоколебимость отлично контрастирует с внутренней паникой и истерией, которая вот-вот готова вырваться наружу из недр грудной клетки. Эдди бы так не поступил. Эдди бы так не поступил. Эдди бы так не поступил. Эдди бы так не поступил. А как бы он поступил? В шёпот вокруг Дастин старается не вслушиваться и продолжает идти гордо, с поднятой головой и крепко сжатыми челюстями. Кажется, будто вся обстановка — тупые декорации для школьного спектакля. Вот-вот рухнет картонная стена, и старшеклассники-статисты исчезнут за кулисами. Вот-вот Хендерсон окажется на поле. Там, рядом с Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Имя лучшего друга прилипает к зубам, подобно дешёвой ириске. Сдирает эмаль, забивает пломбы.  Фантомные прикосновения обжигают кожу трупным холодом. Посмертная улыбка Мансона отражается в зрачках Дастина, застывая в карих глазах навсегда. Стойкий аромат пота и самой крепкой травки запечатывается в плотных кудрях и не пропадает даже после сотни помывок. После сотни попыток избавиться от запаха. Хендерсону хочется, чтобы этот бушующий ураган чувств и эмоций наконец стих. Прекратил завывать и циркулировать воздух внутри грудной клетки. Или чтобы мощным потоком отбросило в сторону, на что-то острое.  Чтобы прям насквозь. «Никогда не меняйся, Дастин Хендерсон». Прости, Эдди. Не было выбора.