Глава 3

Мир вокруг них дрогнул — так же, как дрожит лёд на реке перед тем, как треснуть. Снег за окном перестал падать, зависнув в воздухе миллионом неподвижных искр, а потом всё — и ночь, и улица, и заснеженные дома — потекло вниз, будто кто-то стёр реальность одной гладкой кистью. — Пристегнись, путешественник, — бросил Лёша, с усмешкой наблюдая, как Вася судорожно ищет ремень. — Сейчас посмотрим, что ты там так старательно не замечал. Машина повела себя не как машина — она словно нырнула под слой льда и вынырнула в другом измерении. Свет стал мягче, теплее, будто кто-то прикрыл лампу ладонью. Васю бросило вперёд, но не от скорости — от того, что воздух вокруг начал менять плотность. — Это… что? — хрипло выдавил Вася. — Твоё кино, — лениво протянул Лёша. — В главной роли — твоя сестра. Драма, между прочим. Номинация “Лучшая женщина года”. Ты — правда был слепец, Вася. Он щёлкнул пальцами, и перед машиной распахнулась снежная поляна с тёмными силуэтами крестов. Снег на могилах лежал свежий, ровный, будто природа сама хотела прикрыть боль белым покрывалом. В центре кадра — Лена. Ей восемнадцать, но на её лице — десять лет лишнего опыта. Губы подрагивают, пальцы белые, но она держится. Она держит за руку маленького Васю, пухлого, в нелепой шапке с помпоном. Он плачет всхлипывая, прижимается к её колену. — Лен… Лен… мама скоро вернется? — Тише, малыш, — Лена наклоняется, обнимает его так крепко, будто сама из этих объятий черпает силы. — Я буду рядом. Она смотрит на могилу прямо, не мигая. — Я обещаю. Я буду твоей мамой. Слышишь? Я всё смогу. У взрослого Васи перехватило горло. Он хотел отвернуться — но не смог. Лёша цокнул языком: — Восемнадцать лет. А уже была готова заменить тебе мать. Ответственная девчонка. Гордость твоя сестра. Хотя… — он хмыкнул. — Ты этого ни разу ей не сказал. Сцена дрогнула, словно киноплёнка, сменилась следующей. Летний воздух ударил в лицо. Жаркий, пыльный подъезд. Лена стоит у двери, держит сонного маленького Васю на руках. На ступенях — парень. Красивый, самодовольный. Раздражение в каждом его жесте. — Я не собираюсь жить с этим ребёнком! — кричит он. — Либо детдом, либо мы расходимся! Ты меня слышишь?! Лена не дрогнула. Она прижимает малыша ближе, будто прикрывая собой. — Он мне не обуза. Он — мой брат. И я никуда его не отдам. — Да ради бога! — парень вскидывает руки и уходит, хлопая дверью так, что стекло звенит. Маленький Вася вздрагивает, начинает плакать. Лена успокаивает его, тихо нашёптывая: «Ш-ш, я рядом. Всё хорошо. Я здесь». Вася-взрослый сжал кулаки. — Из-за меня…? — О, да ты гений аналитики, — саркастично восхитился Лёша. — Конечно из-за тебя. Не из-за солнечного ветра и не потому, что ей делать было нечего. Он склонился к Васе и мягко, но жестко добавил: — Ты был её “последним словом” в любом споре. И она всегда выбирала тебя. Мир снова дёрнулся. Тусклая лампочка под потолком. Старая плита. На столе маленькая сковородка, где макароны без масла слиплись в один серый комок. Лена ставит тарелку перед маленьким Васей. Тот ест быстро, жадно, шумно. Тарелка опустела через минуту. — Ещё! — просит он. Лена улыбается и отдаёт ему свою порцию. Она даже не притрагивается. Пьёт воду, чтобы забить голод. Васе-взрослому стало стыдно так, что казалось — щеки горят. — А ты говорил: “она жадная”… — тихо, почти без насмешки сказал Лёша. — Я… я не знал… — Да знал, — Лёша покатал в руках свой колпак. — Просто удобно было не замечать. Удобно — это твоё второе имя. Снег сменился школьным двором. Дети бегают, смеются. Маленький Вася выглядит счастливым — он показывает всем свои новые ботинки. — Смотрите! У меня тоже модные! Дети круто кивают. Он сияет. Переход — ночь. Лена в прихожей, освещённая слабым светом лампы. Её ботинки — катастрофа: ткань расходится, подошва болтается. Она аккуратно, сосредоточенно вырезает картон из коробки от Васиных новых ботинок и вклеивает внутрь своих. Пальцы дрожат. Не от холода — от усталости. — Господи… — Вася шепчет, прикрывая лицо руками. — Она… она не сказала… — Конечно не сказала, — Лёша фыркнул. — Она же Лена. Эти странные люди — взрослые, знаешь, они хотят, чтобы детям было лучше. Глупость, правда? Он закатил глаза. Мир снова сместился. Коридор университета. Огромные окна, холодный свет. Лена держит папку документов. Пальцы зажаты так, будто она боится уронить не бумаги, а собственную жизнь. Администратор вздыхает: — Очень жаль вас терять. Вы были лучшей на курсе. Самой ответственной. Лена благодарит и уходит. Дальше кадры мелькают быстро: Лена моет полы ночью. Сдаёт смену. Бежит на вторую работу. Пишет чьи-то дипломы за копейки. Засыпает, не успев убрать тетради со стола. Просыпается от того, что маленький Вася зовёт её: «Леночка, кушать хочу…» Свет мерцает — и всё исчезает. Они снова в машине. Вася сидит, как человек, прошедший через мясорубку. Молчаливый. Побелевший. Лёша сложил руки на груди, глядя вперёд — но его голос был на удивление мягким: — Вот так. Она была тебе и матерью, и отцом, и подругой, и всеми возможными ролями, которые у нормальных детей распределены на десять человек. Он повернул голову. Его глаза стали серьёзными. — Ты был её семьёй. Её смыслом. Её работой. Её причиной не сдаваться. Пауза. — А чем отплатил ты? Вася выдохнул так тяжело, будто выпустил весь воздух из груди. — Я… — и слова сломались. — Я был уродом… — Был, — не спорил Лёша. — Но сказка, Вась… она на то и сказка. Пока время идёт — всё ещё можно переписать. Он щёлкнул пальцами. Снег вокруг пошёл быстрее. Горизонт блеснул. И мир стал меняться снова.