Под сводами чердака

Мы стояли возле лестницы, ведущей на чердак, и я все никак не могла понять, как оказалась тут. Не зря говорят, бойтесь своих желаний. В коридоре было темно, а от света свечей по стенам ползли карикатурные тени. — После вас, — махнул рукой Фрэнсис. Почти дрожащими руками я схватилась за перила, наступая на ступени. Камилла заметила мою растерянность, она повернулась к Фрэнсису и что-то гневно ему зашептала. Лестница поднималась резко вверх, чтобы ее достать, нужно было потянуть за крючок, она являла собой крайне хрупкую конструкцию, но это не пугало меня так, как темнота, ожидающая впереди. Добравшись до середины, я почувствовала, как лестница прогнулась. Генри шел сзади, кивком подбадривая меня. — Вообще-то теперь это считаться не будет! — Если ты не замолчишь, я прибью тебя, когда слезу, — бросила я Фрэнсису, во весь рот улыбающемуся. Банни тоже забавлялся: — А у вас там точно не пыточная? Я бы в такое поверил. Наконец я пролезла на чердак, держась за перила. Запах пыли резко защекотал нос. Генри легко забрался следом и в тот самый момент, когда он отошел от лестницы, она с шумом поднялась, захлопывая нас в кромешной темноте. — Черт возьми, Фрэнсис, ты с ума сошел? — Ой, сам не знаю, как это случилось, — притворно невинно пискнул он, затем послышались шаги и коридор опустел. — С этой стороны можно открыть? — Спросил Генри, осматривая проем. Я отрицательно покачала головой, плюхаясь на какую-то коробку. Генри поправил очки, он стоял, наклонившись, чтобы не ударится головой об балку на низком потолке. — Ну, на чем мы остановились? — Он сел рядом. Я вопросительно посмотрела на него. — Ты, кажется, хотела мне что-то сказать. Я дернула уголками губ: — Но, кажется, тебе это было не надо. — Теперь можешь сказать, вдруг это последнее, что ты мне скажешь, — пошутил он, но я тут же напряглась, выпрямляя спину, от чего Генри улыбнулся: — Извини, не смог удержаться. До сих пор поражен, что ты так боишься. — Это же логично, ты не можешь знать, что ждет тебя в темноте, а неизвестность всегда пугает. — Да, но ровно так же ты не знаешь, что будет завтра, это тоже пугает тебя? — Если утром встает солнце, то нет. Он понимающе кивнул. От него исходила какая-то умеренная уверенность, непоколебимая, стойкая, медленно проникающая в мои легкие вместе с воздухом, который мы делим пополам. Еще сегодня днем я была уверена, что никогда не посмотрю на Генри Винтера так, как мне порой очень хотелось — через витражное стекло прекрасного, но сейчас моя решимость пошатнулась, а долго и кропотливо выстраиваемая стена рушилась слишком быстро. — Они же нас выпустят? — Конечно, другой вопрос когда. Я вздохнула, глаза уже привыкли к темноте, в которой стали появляться различимые силуэты привычных вещей. На чердаке хранилась большая искусственная елка, старые серванты, наполненные безделушками, драное кресло, которое было жалко выкинуть. — Мы же околеем тут сидеть. Генри стянул свой пиджак, накидывая мне на плечи. Он все делал молча, но в каждом его жесте теперь скрывался смысл. Я тихо прошептала спасибо. Мы снова помолчали, и в этой тишине острыми углами выпирали вопросы. — Почему ты мне помогаешь? — Потому что хочу и могу. Так просто. Я не ждала исповеди или эссе, но его простота поражала в самом хорошем смысле. — А почему хочешь? Генри повернулся ко мне, его глаза были мягкими, в них не было привычного напряжения, легким жестом, почти невесомой рукой он коснулся выбившихся из прическе пряди волос, заправляя мне за ухо: — Есть кто-то еще, кто мог бы занять это место? — Не отвечай вопросом на вопрос, Генри. — Не буду, если скажешь мне честно, ты хочешь, чтобы я перестал? Я смотрела на него и не видела ничего больше. Только манящие, голубые, как океан глаза, обрамленные черными ресницами. Пространство сжималось и разжималось в такт моего сердца, растворялось в водовороте, закручиваемом внутри: — Нет, — одними губами ответила я, замерев. — Хорошо, — его голос прозвучал удовлетворенно, затем он поднялся, пересаживаясь в кресло, уж точно удобнее, чем провести ночь на коробках. Он вопросительно посмотрел на меня: — Так и будешь собирать пыль? — Пожалуй, — я отвернулась, стараясь найти хоть что-то, чем можно себя занять, отвлекая разгоряченное сознание, забывая его пронзительный взгляд. Генри усмехнулся без всякой злобы: — Что ты пытаешься найти? — И в кого ты такой наблюдательный, Генри Винтер. — съязвила я. Раздался скрежет, заставивший меня почти подпрыгнуть, от чего Генри улыбнулся, но краем глаза, я заметила, как его фигура подалась вперед, на звук. — Что это было? — Скорее всего крысы. — Умоляю, скажи, что ты шутишь. — Пусть это будут крысы, чем нечто другое. Тем более это — райское место для грызунов. Я поджала под себя ноги, коробка завалилась, сбрасывая меня. Генри разразился смехом, он поднялся, протягивая мне руку: — Все еще считаешь кресло плохой идеей? Сперва я хотела ответить что-то колкое, броситься протестовать, а затем рассмеялась вместе с ним, принимая его руку. Становилось холодно, казалось, холод вьется по полу, клубится на потолке и проникает под одежду. Генри снова занял кресло, я поправила коробки, оказалось, они были забиты старой одеждой, от которой неприятно несло сыростью. Внизу было подозрительно тихо, как бы я не прислушивалась, ни единого звука. Послонявшись по чердаку, но в радиусе видимой досягаемости Генри, я сдалась и присела на широкую ручку кресла. Генри курил, протянув сигарету и мне. — Как думаешь, они уснули? — Возможно. — Как ты можешь всегда оставаться таким спокойным? — Причин для беспокойства нет. Мы в доме, это не то же самое, что оказаться под мостом в такую погоду и, вряд ли, они забудут про нас навсегда. — Да, но провести ночь в кресле, — я потерла переносицу. — Главное, что в хорошей компании. — Расскажи мне о своем детстве. По воздуху плыл дым наших сигарет, единственный источник освещения в комнате, они мигали двумя маленькими огоньками. — Я рос очень послушным ребенком, родители часто говорили, что я на ребенка то и не был похож, как маленький взрослый. У меня нет таких историй, как у вас с Фрэнсисом. Никакой грязи, луж и приведений, только обычные дни все похожие друг на друга. Мне стало грустно, казалось, у него не было чего-то очень важного, не было тепла, обычных шалостей, только одиночество. — Это как-то тоскливо. — Не бери в голову, что было, то было, — он потушил сигарету. — Тебе нужно выделить день, чтобы восполнить упущенное, поехать в парк аттракционов, побродить по магазинам, просто глазея на все подряд и съесть вот такую, — я широко развела руки, — сладкую вату. Генри улыбнулся. Сегодня у него это получалось как некогда часто и хорошо. — И что потом? — Потом ты станешь чуточку радостнее, а это уже большое дело. — И ты поедешь со мной? — Если позовешь. — Я уже позвал. Я улыбнулась, сейчас я могла растопить вечную мерзлоту тем огнем, который загорался внутри. И важнее всего, что ледником был Генри Винтер, постепенно превращающийся в самого обычного человека. — Тогда считай, что мы договорились. — А какой бы день ты прожила для себя, чтобы стать радостнее? — Пожалуй, именно тот, который я тебе описала или я бы пошла в книжный, долго бы выбирала что почитать, а потом заглянула бы в кафе за шоколадным тортом, может, сходила бы в кино, — я оживилась, — точно, в те авто кинотеатры, никогда не была. А ты пойдешь со мной? — Пойду, — согласился он, — даже, если не позовешь. — Но ты ведь знаешь, что уже приглашен. — Знаю, — это слово сорвалось с его губ и канула в ничтожно маленькое расстояние между нами, он приблизился, одной рукой притягивая меня к себе. Я прекратила дышать, я забыла, как естественно воздух входил и выходил, как само собой билось мое сердце до этого момента, в котором Генри взял мои руки в свои, согревая их: — Ты очень замерзла. — Все в порядке, — не узнавая даже собственный голос ответила я. Генри опустил мои ладони, обнимая меня за талию, он гладил рукой по спине, а я опустила голову ему на плечо, утыкаясь в горячую шею. Он проводил рукой по волосам, гладил по щеке, погруженный в свои мысли, а затем легкий поцелуй коснулся моего лба. Я подняла глаза, находя свое отражение в его. Перестало существовать время, мы слились воедино, нежно, невесомо сливаясь в поцелуе, который с каждой секундой становился все требовательнее. — Эй, вы наверху! Вы живы? — С шумом лестница съехала вниз. Мы отпрянули друг от друга, я резко поднялась с кресла. В проеме появилась рыжая голова Фрэнсиса, он уставился на нас, сложив губы в ухмылке: — Чем занимались? — Ждали спасения, — быстро ответила я, чувствуя, как сбилось дыхание. — Так и поверил, — протянул он, — Генри, а ты что скажешь? — Тоже самое, самая глупая идея, которая пришла тебе в голову. Я мог ожидать такое только от Банни. — Вообще-то я все слышу, — обиженно ответил тот. Мы спустились вниз. Как оказалось, остальные уже спали, а Фрэнсис вспомнил о нас в последнюю минуту: — Но что-то подсказывает мне, вы бы не сильно огорчились остаться там подольше. — Спокойной ночи, — я закрыла дверь прямо перед носом кузена. Раздираемая эмоциями, я знала, что не усну. Я готова начать прыгать или танцевать, может, пойти на пробежку или прыгнуть с парашютом. Силы лились через край, я почти не верила в происходящее, пока в дверях не возник Генри. Он тихо закрыл за собой дверь, быстро пересекая комнату, притягивая меня к себе, увлекая в поцелуй, обхватывая сильными руками, в кольце которых мне никогда не будет ни пусто, ни страшно. — Можно? — Снова раздался стук в дверь. Клянусь, я никогда не была так разочарована, как за последние десять минут. Генри заметался по комнате, кивком я указала на шкаф, из которого пришлось вывалить вещи, чтобы он сумел в нем поместиться. Стук повторился. — Да-да, я просто готовлюсь ко сну. — И поэтому ты решила разобрать гардероб? — Фрэнсис выгнул бровь, по-хозяйски усаживаясь в кресло. — Не могла найти пижаму. — А, — протянул он, — ну, как посидели? Я надеюсь, это пошло вам на пользу, ты не обижаешься на меня? — Нет, ты прав, нам надо было просто оказаться запертыми на холодном чердаке, чтобы прояснить некоторые моменты. — Кстати, на счет того, что я сказал тебе там, в сарае, — замялся он, — я соврал, просто не знал, стоит тебе знать или нет, раз ты так его ненавидишь, но вообще, он же хороший парень, я просто знаю, что на него можно положиться. — Да, ты прав. — Отлично, рад слышать, но, вот еще что, я хотел сказать, что, мне кажется, ты ему нравишься, так что, надеюсь, ты будешь с ним помягче. — Да, хорошо, — я перебирала вещи туда-сюда, слишком поспешно комментируя слова Фрэнсиса. — И все? — А что еще? — Не знаю, ты не удивлена? — Чем? — Ты вообще меня слушаешь? Нет, серьезно, вы что ли пыли надышались? Я говорю, мне кажется, ты ему симпатична. — Фрэнсис, что ты болтаешь? Ты видел Генри? Ему кроме книжек никто не нравится. — Ну, не скажи. И сам по себе он выглядит привлекательно. Я вздохнула, имитируя усталость: — С каких пор эмоциональная отрешенность и раздутое эго делают мужчину привлекательным? Фрэнсис задумчиво покрутил губами: — Это странно, потому что я готов поспорить на все деньги, что тебя он привлекает именно этим. — Ты пьяный, иди спать. — Ага, а как же «позовите Генри», — он попытался передать мой голос, — чуть что, на той вечеринке, где ты написалась. Я округлила глаза, сгорая от стыда: — Ты выдумываешь. Фрэнсис энергично замотал головой: — Вы оба странные, вот и все. Какие-то страдальцы от амнезии, ей Богу. — Это ты к чему? — Да у Генри как не спроси, он тоже ничего не помнит, кстати, где он? Хотел поговорить. — Не знаю, явно не тут. — Ну да, не в шкафу же ему быть, — Фрэнсис поднялся, шагая к двери, — спокойной ночи! Минуту спустя Генри вылез из шкафа, с таким страдальческим видом, что я рассмеялась, прикрыв рот рукой. — Значит, я не привлекательный, у меня скудный эмоциональный диапазон и раздутое эго? — Ты же понимаешь, что мне надо было что-то сказать. — И ты выбрала именно это? Не просто сказать, что я не в твоем вкусе, потому что он у тебя не самый блистательный, а просто уничижительные причины. — Он положил мое кольцо на трюмо, — а что там с той вечеринкой? — На этом издевательства закончены? Он пожал плечами, дернув уголками губ: — Посмотрим. Я принялась снова развешивать одежду, а Генри лег на кровать, поджигая кончик сигареты. Закончив довольно быстро, я легла на другую сторону, поворачиваясь к нему лицом. Мы лежали, смотря друг на друга, пока Генри не пододвинулся ближе, безмятежно закрывая глаза. Я медленно погружалась в сон, уткнувшись ему в грудь, вдыхая аромат табака и мяты.