Опасная провокация

Недели сменяли одна другую. Они успели испытать добавление лавандового масла к бодроперцовому зелью. Лаванда отлично связывала компоненты Амортенции с целебными основами и заметно усиливала их действие. Проверять результаты на живых людях они, разумеется, не могли, поэтому прибегали к диагностическим чарам — те показывали, где свойства меняются, усиливаются, становятся стабильнее. Больше к тому опасному разговору они не возвращались, по общему молчаливому согласию. Но слова Гермионы не отпускали Снейпа. Время от времени он ловил себя на том, что вновь и вновь возвращается мыслями к ним — так же, как к её отчаянному «хуже не станет», к тому, как она заслонила его собой в лаборатории, как боролась за злополучную бутылку. Она не была ему ничем обязана. И всё же сделала. И это было самым непонятным. Мысли складывались не в целую картину, а в упрямые обрывки. Её настойчивость. Её прямота. Её признание, что он для неё важен. И — слишком яркие, чтобы игнорировать — образы: тёплая кожа под его пальцами, когда он наносил мазь; изгиб шеи, который он замечал лишь краем взгляда; её силуэт, утонувший в его рубашке; длинные ноги в полумраке спальни. Всё это возвращалось помимо воли, будто кто-то подсовывал ему эти картины снова и снова. Он не позволял себе называть это иначе, чем случайными воспоминаниями. Но всё чаще ловил себя на том, что смотрит на неё иначе, чем прежде. И именно это бесило сильнее всего. В Канун Рождества Гермиона вернулась с сумкой продуктов и, среди прочего, извлекла крошечную ёлочку — хилую, словно случайно затесавшуюся на прилавке. Она поставила её в угол гостиной, коснулась палочкой — деревце вытянулось, густея и расправляя ветви. По иголкам пробежали золотистые огоньки, над верхушкой закружились снежинки: они опускались медленно, ложились на лапы, но не таяли и не накапливались, словно вечный первый снег. Гермиона улыбнулась и пошла наверх — достать из бисерной сумочки подарок для Снэйпа. Она берегла его несколько недель: редчайший ингредиент, достойный настоящего случая. Когда она спустилась обратно, подарок уже был в её руках. В дверях они столкнулись: Северус вышел из гостиной, привлечённый сиянием ёлки, и она едва не налетела на него. Раздался тихий звон — будто кристаллик ударился о стекло. Они синхронно подняли головы и увидели зелёную веточку омелы, зависшую точно над ними. — Клянусь Мерлином… — выдохнула Гермиона, чувствуя, как сердце пропустило удар. — Это не моя магия. Северус слегка приподнял бровь, но ничего не сказал. Сейчас или никогда, мелькнуло у неё. Она шагнула ближе и тихо, вызывающе произнесла: — Профессор… самое время проверить, насколько вы опасны. Северус медленно перевёл взгляд с омелы на её глаза. Затем — на её губы. И снова посмотрел в глаза.Взгляд хищника, готового к прыжку. Точный. Тяжёлый. Непредсказуемый. Губы скривились в ехидной насмешке. — Грейнджер… тебе родители не говорили, что играть с огнём не рекомендуется? Он неторопливо двинулся к ней, сокращая расстояние, и прежде чем она успела осознать происходящее, их губы встретились. Поцелуй был стремительным, резким, жадным — будто двое, слишком долго сдерживавшихся, наконец сорвались. Тёплый, пряный вкус. Сбитое дыхание. Накопленное напряжение недель прорвалось наружу. И так же внезапно он отстранился. Тишина повисла густо и ощутимо, будто воздух стал тяжелее. Гермиона стояла напротив него, дыхание всё ещё было сбито, щеки заметно порозовели. Она отвела взгляд первой, словно не решаясь поднять глаза. Северус же смотрел открыто, почти оценивающе — будто внимательно фиксировал каждое ее движение, не со злостью, но с пугающей точностью. В этом взгляде не было смущения, только сила и контроль. Лишь через несколько секунд он перевёл взгляд на свёрнутый в ткань старинный фолиант, который держал в руках. И только тогда напряжение в комнате чуть ослабло. — «Амортенция. Трактат об истинных и ложных связях сердец», — произнёс он ровно, будто между прочим. — Здесь нет твоего рецепта, но, возможно, ты найдёшь что-то полезное. Я никогда особенно этой темой не интересовался… но тебе, вероятно, пригодится. Гермиона бережно взяла книгу. Пальцы скользнули по старинной обложке, и сердце предательски ёкнуло. Это был не просто подарок — это был жест доверия. — Спасибо, профессор, — прошептала она, прижимая фолиант к груди. Теперь её очередь. Она раскрыла свёрток и протянула ему маленький фиал, переливающийся серебристой пыльцой. Северус развернул ткань — и замер. — Пыльца звёздного вереска… — в голосе прозвучало неподдельное удивление. Она кивнула. — Та самая. Раз в двадцать лет цветёт. Только в северных горах. Его взгляд стал резким, пронзительным. — Ты могла продать её и жить безбедно несколько лет. Гермиона усмехнулась, но в глазах блеснул вызов. — Во-первых, я не хотела, чтобы такой ингредиент достался кому-то опасному. Во-вторых, есть вещи ценнее денег. А в-третьих… — она на миг задержала дыхание, — я знаю, что вы используете его не ради тёмной магии. Вы найдёте ему достойное применение. Северус чуть отвёл взгляд, затем сухо, почти буднично произнёс: — Пойдёмте на кухню. Чай приготовился. Северус молча налил чай в две кружки — пар тонкой струйкой поднимался к потолку. Гермиона, не дожидаясь приглашения, взяла нож и аккуратно разрезала пирог, который он успел испечь утром. Вишнёвый, с хрустящей золотистой корочкой — запах сладости странно не вязался с его угрюмой кухней. Они сидели напротив друг друга. Пирог на тарелке, чай дымится, но Снейп почти не притронулся. Мысли бились, как пчёлы в стекло. Она таскает продукты. Работает рядом. Спорит до хрипоты ради истины. Возвращает шпильки за мои… И эта её провокация с поцелуем — внезапная, дерзкая, неосмотрительная… Зачем? Что она делает? Чего хочет? Он слишком много лет прожил среди лжи, масок и двойных смыслов, чтобы позволить себе поверить вот так — на словах. И в Гермионе что-то не давало ему покоя: честность, да… но слишком прямолинейная. Смелость… но иногда — опасная. И это странное доверие, которое она проявляла к нему с той ночи. Или это ловушка? Наивность? Или… или её странная уверенность, что она влюбилась — в кого? В выдуманного героя, которого она сама себе склеила из осколков? Неясность бесила. Она — молодая, умная, неопытная — могла не понимать последствий. А он — обязан был понимать. И проверить. Северус резко поднял глаза: — Грейнджер, чего ты добиваешься? Каковы твои истинные цели? Она вскинула бровь, уголок губ дрогнул в ироничной усмешке. — Война закончилась — шпион остался. Профессор, откуда такая подозрительность? Мы уже почти два месяца под одной крышей… и вы правда думаете, что я смогла бы от вас что-то скрыть? Он прищурился. Холодно. Жёстко. — Жизнь научила меня не доверять никому, Грейнджер. — Есть только один способ проверить, — тихо сказала она. И это был не вызов, а чистая, ясная решимость. Решимость, которая не давала ему покоя. Грейнджер… ты понимаешь, кому предлагаешь открыть доступ к своему сознанию? Почему ты не боишься? Он застыл. Никто. Никогда. Добровольно. Не давал ему доступ к тому, что спрятано под каждым слоем защиты. Это был не жест доверия — это было почти самоуничтожение. И всё же она смотрела прямо в его глаза. Не отводила взгляда. Не лгала. Секунда колебания — как шаг над пропастью. Внутренний шпион, закалённый годами страха, предательства и боли, поднялся из глубин и встал за его спиной, как тень: проверь. выясни. узнай. иначе ты не контролируешь ничего. Северус поднял палочку, направил её ей в глаза и хрипло произнёс: — Legilimens