Слабость сильных

Когда дверь за ней тихо щёлкнула, Северус понял, что всё это время стоял, не дыша. Воздух вырвался из груди рывком, почти болезненно. Полгода после войны — и ты уже теряешь контроль, Северус. Сон снова ударил, как вспышка: мёртвая Лили на руках, горячая, тяжёлая, липнущие к запястью рыжие пряди… моргнул — и в объятиях уже Грейнджер, её дыхание, её вес. Потом лица менялись, ломались, перекрывали друг друга: Лили заслоняла Поттера, Гермиона падала от его же собственного заклинания. Сон вязкий, как яд. Вина — старая, привычная — впилась под рёбра. И когда она разбудила его, он даже не понял, кого держит. Только хватка — отчаянная, почти животная — выдала, насколько глубоко ударил кошмар. Девчонке хватило ума и такта ничего не спрашивать. Но образ… не ушёл. Её силуэт застыл в сознании, будто выжженный заклятием: его рубашка на голом теле, ткань чуть сползла, обнажая шею и линию ключицы. Ноги мелькнули в дверном проёме — случайно, естественно, но достаточно, чтобы внутри что-то дрогнуло. Не желание — напоминание, что она живая. Что он — живой. И от этого стало хуже. Северус резко оборвал мысль, словно хлестнул сам себя по губам. Внутренние щиты поднялись мгновенно, с металлическим звоном. Не смей. Не туда. Не сейчас. Не после всего. И — не с ней. Он сцепил пальцы за спиной, возвращая дыхание в ровную линию, и заставил себя смотреть в пустую стену, пока тело наконец подчинилось. Мысли вновь вернулись к привычным щитам. Сколько раз чесались руки войти в её сознание, проверить намерения, понять, что же творится у неё в голове. Но каждый раз он останавливал себя: нарушить доверие он не мог. Да и угрозы в ней не было — ни малейшей. Северус ощущал себя разбитым. Нужно собраться заново, склеить осколки. Но вместе с этим в горле стоял жгучий, неприятно знакомый ком — и навязчивое желание выпить накатывало снова и снова. Он прекрасно знал: спиртное может активировать непреложный Обет. Может убить его куда быстрее, чем яд или проклятие. Но перед глазами всё ещё стоял тот миг — его руки сжимают её плечи, он хватает её вслепую, не понимая, кто перед ним. Стоит ей коснуться его не так — и он может… Убить. Случайно. Рывком. Не осознав даже, что произошло. Мысль ударила по сознанию резкой, ледяной правдой: он опаснее ей трезвым, чем себе — пьяным. Трезвый он чувствует, вспоминает, захлёбывается виной и прошлым. А чувствовать сейчас было страшнее любого магического наказания. Он скрипнул зубами и поднялся. Не думал — шёл. Шёл так, как идут те, кто слишком устал сопротивляться самому себе. Пусть Обет будет милосерднее его собственных рук. Северус направился в библиотеку — туда, где среди старых переплётов стояла бутылка, которую он столько времени прятал от себя самого. Гермиона ворочалась в постели. Дом стоял в тишине, и вдруг в ней прорезался осторожный скрип. Она насторожилась, затаила дыхание. Шаги. Лёгкие, почти крадущиеся. Северус. Куда он идёт среди ночи? Она накинула кофту и тихо вышла в коридор. Свет пробивался снизу, из-под двери библиотеки. Гермиона спустилась на цыпочках, прижалась к косяку — и увидела. Снэйп стоял у книжного стеллажа и медленно раздвигал тома, отыскивая то самое пустое пространство. Рука тянулась внутрь полки. Не книги. Бутылка. — Нет! — сорвалось прежде, чем она успела подумать. Она рванулась вперёд. Удар получился неловким: она врезалась в него боком, сбивая с равновесия. Они рухнули на ковёр, и она оказалась сверху — прижимая его запястье к полу, пытаясь не дать ему дотянуться до заначки. Он был сильнее. Намного. Стоило ему захотеть — и она бы перелетела через всю комнату. Гермиона знала это. Её пальцы дрожали, цепляясь за его руку. Думай, Гермиона. Быстро! Мысль вспыхнула так резко, что она сама испугалась своей смелости. Она подтянулась ближе — и прижалась губами к его рту. Северус дёрнулся, как от удара. Потом застыл. Лицо — каменное. Глаза — чёрные и обжигающе яркие, в них на миг вспыхнуло пламя… и тут же было задавлено, утоплено, спрятано. — Что это было? — хрипло выдохнул он. Гермиона, тяжело дыша, сжимала в руках бутылку, которую успела вырвать. — Шоковая терапия, — отрезала она. Она вскочила и вышла на кухню. Пробка щёлкнула. Запах виски ударил в нос, густой, тяжёлый. Но мысли были не о выпивке. Теперь, когда адреналин схлынул, до неё начали доходить обрывки того, что произошло секунды назад. То, как её ладонь скользнула по его груди — и под пальцами оказалась твёрдая, живая плоть. То, как он замер под ней — не от ее силы удержать его, а от шока, такого яркого, что она будто увидела его в его же глазах. И запах… близкий, тёплый, резкий: хвойная смола, миндаль, вишнёвая косточка. Её будто накрыло им целиком. Она понимала, что это был всего лишь отчаянный приём. Но сам поцелуй… горячий, внезапный, слишком смелый. Намного сильнее, чем все робкие попытки Рона — потому что это было касание взрослого мужчины. Опасного. Сдержанного. Реального. Не ее. Она попыталась выгнать из головы эти ощущения, но они возвращались — упрямо, настойчиво, будто отпечатались на коже. Гермиона подняла бутылку над раковиной — и одним резким движением вылила остатки в сточное отверстие. Стекло глухо ударилось о металл и полетело в ведро. Только тогда она позволила себе признать: злость бурлила внутри. На себя — за эти мысли, за предательское дрожание в животе. И на него — за то, что тянется к выпивке, как юнец, не умеющий держать себя в руках. Гермиона вернулась в библиотеку. Северус уже поднялся, но в глазах всё ещё таилась тень того, что только что произошло. Она заметила, что он словно намеренно держится чуть в стороне, будто прячет смущение за привычной холодностью. — Видимо, падать на меня сверху входит у тебя в привычку, Грейнджер, — усмехнулся он. — А тянуться за бутылкой — в вашу, — парировала она. Он прищурился. — Полагаю, в прошлый раз всё тоже должно было закончиться поцелуем, если бы ты не потеряла сознание. — Сознание я потеряла исключительно от вашего мужского обаяния, профессор, — невинно отозвалась Гермиона и улыбнулась уголком губ. Северус чуть приподнял бровь. — Хм. Новая версия обморока? — Почему же. — Она скрестила руки на груди. — Просто вы, кажется, недооцениваете собственное влияние. Он фыркнул, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на смущение, мгновенно скрытое за сарказмом: — Грейнджер, ты меня совсем не боишься? — Нет, профессор. Я вас не боюсь. С вами… интересно. Спорить, искать решения, разбирать ошибки — интересно. Вы слушаете так, как мало кто умеет. Не отмахиваетесь, не снисходите — вы действительно обдумываете мои слова. И да, для меня это важно. Мы никогда не касались личного, но мне кажется, и о нём с вами было бы интересно говорить. За эти три недели я вижу не только угрюмого профессора, который когда-то ставил нам неудовлетворительно. Я вижу человека. Уставшего, изломанного, но честного. Человека, которому не привыкли доверять — и который всё равно несёт ответственность, даже если делает это молча. Даже если никто этого не замечает. Даже если за это не благодарят. Северус чуть приподнял бровь. — Не замечал, чтобы в Хогвартсе я входил в число ваших любимых преподавателей. — Это правда, — спокойно ответила она. — Тогда вы были пугающей фигурой у доски. Теперь… я вижу человека, побитого войной. Мы оба такими стали. Потерянность после войны, ощущение ненужности, попытка понять, ради чего жить дальше — у нас слишком много общего, как ни странно. Она выдержала паузу, глядя прямо в него: — И ещё… вы один из немногих, чьи слова для меня действительно важны. Вы ими не бросаетесь. Вы заставляете думать глубже, спорить честнее, искать смысл. Это импонирует. Это… ценность, а не привычка. Гермиона запнулась, заметив, как прямолинейно прозвучало сказанное. Щёки вспыхнули, и она быстро добавила, сбивая серьёзность: — Но целуетесь вы отвратительно. Северус шагнул ближе. Воздух будто стал плотнее. — Исправлю тебя, Грейнджер, — произнёс он низко, глухо. — Я тебя не целовал. Это ты целовала меня. Он наклонился так близко, что её кожа ощутила его дыхание у самого уха. — Если бы я решил проявить к тебе интерес… как к женщине, — слова текли медленно, опасно, — ты бы сразу поняла, насколько это может быть рискованно. Для врагов. Для глупцов. И для красивых девушек. — Считаете меня красивой, профессор. Вы думали иначе, — с прищуром заметила Гермиона. — На четвёртом курсе, например. Северус коротко фыркнул, уголки губ едва дрогнули: — Я не обсуждал внешность детей, Грейнджер. Дистанция была необходима — и по работе, и по… характеру. Она улыбнулась чуть заметно: — Вы по-прежнему её соблюдаете? Он смотрел слишком пристально, слишком долго — словно балансировал на чём-то опасном — но вместо ответа сухо бросил: — Дистанция — то, что удерживает людей от ошибок. Особенно тех, кто упорно лезет туда, куда их не зовут. — Например, между вами и бутылкой? — тихо парировала она. — Вы правда думаете, что это проще? — Это не проще. Это привычнее. Гермиона помолчала, потом мягко, но точно: — Профессор… что вы ищете на дне бутылки? Перестаньте. Дышите полной грудью. Волдеморта больше нет. Опасность ушла. Северус резко поднял на неё глаза — и в них сверкнуло предупреждение: — Довольно, Грейнджер. Иди спать. Она прикусила губу, поняла, что спорить бессмысленно, и тихо вышла из библиотеки.