Ближе, чем должен — дальше, чем хотел

Следующие три недели прошли тихо, почти незаметно, будто время осторожно сбавило шаг и начало складываться в повторяющиеся мелочи. Их работа над лекарством от драконьей оспы входила в завершающую стадию: последние образцы были готовы, часть из них Гермиона уже передала в Мунго. Северус неожиданно — и впервые так прямо — поддержал её решение, сухо заметив, что «до прорыва осталось полшага, не больше». Это прозвучало почти как признание: он верит в её расчёты. В быту у них установилось негласное равновесие. По вечерам Гермиона забиралась с ногами на диван в гостиной, раскрывала очередной том «Истории магии» или трактат по зельеварению и зачитывала вслух отдельные отрывки. Северус в эти часы обычно занимал кресло рядом, с чашкой чая в руках, и слушал — внешне отстранённо, но внимательнее, чем хотелось бы ему признать. Порой он отрывался от заметок, чтобы сухо уточнить формулировку или поправить неточность — и в этих редких репликах уже не было прежнего мороза. Это была та самая его ирония, аккуратно выпущенная наружу, без попытки уколоть. Он не спорил ради спора; скорее, направлял, подталкивал к точности. Иногда позволял себе короткую, почти человечную ремарку — и Гермиона ловила каждую из них как знак: он здесь. По-настоящему. И это был его молчаливый способ оставаться рядом Иногда беседы сами собой уводили их в сторону от формул и расчётов. Гермиона рассказывала о детстве в магловской школе — о строгих учителях, о библиотеке, где можно было спрятаться от всего мира, о том, как впервые полюбила порядок и знание. Северус слушал молча, взгляд устремлён куда-то мимо неё, но не отстранённо — скорее, осторожно. Изредка он ронял короткие, будто незначительные фразы: о книгах, которые выискивал в юности по пыльным лавкам; о старых изданиях, которых давно уже нет; о тех нескольких авторах, чьи строки когда-то держали его в живых. Он не раскрывался — не мог и не хотел. Но в этих обмолвках было то, что Гермиона умела слышать: человек, долго привыкший молчать о себе, всё-таки позволил ей чуть-чуть подойти ближе. Она берегла эти моменты. Не как откровения, а как редкие крупицы доверия, которые он неосознанно отдавал ей — по одной, осторожно, будто боялся рассыпать. Гермиона, как обычно, устроилась у камина с книгой. Северусу даже показалось, что этот образ будто въелся в пространство: плед, мягкий свет страниц, её внимательный, тихий взгляд. Она дочитала абзац, закрыла книгу и поднялась. Лёгкий шорох её шагов растворился на лестнице. Он остался стоять, глядя на пустой диван. Тишина обрушилась мгновенно — тяжёлая, неправильная. Будто комната лишилась опоры, будто вместе с ней куда-то исчезло тепло, которое он так и не научился называть. Мысль об этом преследовала, пока он поднимался наверх. Ступени под ногами казались громче обычного. Он толкнул дверь ванной — по привычке, не задумавшись — и мгновенно замер. Горячий пар ударил в лицо, плотный, влажный, обволакивающий. На секунду дыхание сбилось — не от пара. От осознания, где он стоит… За полуприкрытой дверью — она. Под душем, с закрытыми глазами, повернувшаяся к потоку лицом. Вода стекала по её волосам, по спине, по изгибу талии. На коже — узкие рубцы, следы войны. Та же война, что оставила метки и на нём. Он замер, и не от вида обнажённого тела — от того, как резко, без предупреждения, в груди отозвалось знакомое. Спина, беззащитная и уязвимая, вызвала в нём щемящую нежность — вместе с острым желанием укрыть её собой. Эти тонкие линии на её коже будто звенели тем же болевым опытом, что жил под его собственной. В её шрамах он увидел свои, отражённые, только тише. Если его шрамы казались ожесточёнными, её выглядели почти хрупкими. Северус испытал странное, непривычное, тревожное чувство, насколько глубоко она ему в душу зашла: туда, куда он сам себе редко позволял смотреть. Он видел её раны — и будто смотрел на собственные. Взгляд скользнул ниже, по изгибу бёдер, по светлой коже, по блеску капель. Желание вспыхнуло так резко, что он едва не шагнул вперёд. На мгновение он забыл обо всём, кроме этого живого, женского тела. Гермиона, так и не открыв глаз, чтобы не попало мыло, повернулась к нему лицом. Он увидел ее обнаженную, беззащитную, уязвимую. Это было слишком. Северус резко, почти с рывком, отпрянул, закрыл дверь и поспешил к себе, чувствуя, как в висках стучит кровь. А она так и не узнала, что он всего мгновение назад стоял рядом. В своей комнате он опустился в кресло, закрыв лицо ладонями. Перед глазами всё ещё стояла она. Северус. Это тело никогда не будет твоим. Слишком чистое. Слишком далёкое. Слишком живое. Такие женщины выбирают мужчин себе под стать — а не старого, угрюмого неудачника, изломанного войной. Он стиснул зубы. Да, женщины в его жизни были — случайные, холодные, равнодушные. Они давали лишь возможность забыться на мгновение, но не давали искры. Не давали того горько-сладкого ошеломления, которое нахлынуло сейчас. С Гермионой всё было иначе. Жгучее, пугающее желание быть рядом накрывало волной. Он вскочил и прошёлся по комнате быстрым, нервным шагом. Прекрати. Это всего лишь гормоны. Она — единственная женщина рядом. Ты — единственный мужчина. Это химия, а не судьба. Успокойся. Но жар под кожей только усилился. Всё внутри тянуло обратно — вернуться туда, к ней, отбросить все запреты и хоть на одну-единственную украденную ночь почувствовать её рядом, настоящую, тёплую, живую. Он стиснул зубы так сильно, что заныла челюсть. Нет. Она уйдёт, как только Обет закончится. И так должно быть. Ради неё ты обязан отпустить. Если потребуется — выгнать, лишь бы не втянуть её в свою тьму. Она слишком молода. Слишком чистая. Она не для тебя. Возможно, её и правда подкупил тот трагический ореол, что Скитер развесила в газетах. Три недели. Ты выдержишь. Должен. А потом… всё вернётся на свои места. В привычное русло. Так, как было до неё. Но как было «до неё», он уже не помнил. Да и не хотел. Три недели — и всё рухнет обратно. Она уйдёт, как и должно быть. Он останется один. Всё просто. Всё знакомо. И всё же глубоко внутри шевелилось упрямое, нескладное а вдруг… День окончания Непреложного обета настал. Северус сидел в кресле, сжав подлокотники так сильно, что побелели костяшки. Подняться, подойти к ней, сказать хоть что-то — сил не было. Только пустая, давящая мысль: ещё немного — и она уйдёт. Взгляд упал на диван у камина, где вечерами она читала. Теперь он пустовал, и в груди что-то болезненно сжалось. Гермиона тем временем аккуратно раскладывала по местам книги, которые брала из его библиотеки. Словно стирала следы своего присутствия. Снейп наблюдал, как одна за другой они исчезали с журнального столика — и понимал: вместе с этими книгами будто бы уходило и то, что вошло в его жизнь за последние недели. Он чувствовал, как внутри всё проваливается. Пусть уходит. Так правильно. Так безопаснее. Так нужно. Но тело отзывалось другой правдой — глухой, резкой болью под рёбрами. — Профессор, — негромко произнесла она, — вы столько раз смотрели в лицо смерти… и не можете проводить женщину к двери? Эти слова заставили его подняться. Гермиона стояла у порога, глядя в пол. Северус решил, что она избегает его взгляда, чтобы не выдать радости — радости оттого, что наконец покидает его дом. — С вами было по-настоящему ценно работать, — сказала она после короткой паузы. — Вы многому меня научили. Я бы с удовольствием продолжила. Она умолкла — и он понял: она ждала его ответа. Слишком явно. Но он молчал. — Значит, вы по-прежнему твёрдо намерены оставаться мёртвым для остальных, — её губы дрогнули, тронула тень горькой улыбки. — Хотя мёртвые редко приносят столько пользы. Она шагнула ближе, обняла его и легко коснулась щекой. Северус остался неподвижным. Руки висели вдоль тела, как чужие. В какой-то миг он почти поднял их — ответить, удержать, прижать к себе — но тут же остановил себя. Не держать. Отпустить. Когда Гермиона шагнула за порог, из неё будто вышибло опору: плечи опустились, спина согнулась едва заметно — так ссутуливается человек, который держался до последнего и внезапно перестал справляться. Северус видел это. Видел — и всё равно не двинулся. Он прекрасно понимал: не имеет права протянуть руку. Не после всего, чем её обжёг. Не после того, что она показала ему — и что он так и не сумел дать в ответ. Он был слишком неправильным мужчиной для неё. Даже попытка удержать её выглядела бы как жест отчаянной слабости. Он заставил себя стоять. Заставил молчать. Она ушла. Когда дверь закрылась, дом накрыла тишина — вязкая, убийственно честная. В эту тишину рухнуло всё то, что он упорно пытался держать в кулаке: надежда, страх, её смех, её голос, её тёплые жесты. Сердце, столько дней державшее оборону, просто перестало сопротивляться. Поздно. Слишком поздно. Неотвратимо. По собственной вине. Сейчас он потерял её по-настоящему…