Собираясь в целое

Утром она зашла в «Мунго» и передала Сметвику запечатанные флаконы «Драконобоя». Её встретили деловито — без фанфар, как и положено, когда речь идёт о настоящей работе. На выходе она задержалась у двери — и услышала за спиной тихий голос Джоанны Фейрли: — Гермиона… я даже не знаю, как сказать… Ты ведь не только нашла зелье. Ты спасла моего брата. Ты сделала то, чего никто другой даже не пытался. Спасибо тебе. Гермиона едва улыбнулась. В глазах едва-едва защипало — почти незаметно. Дальше маршрут складывался сам. Лондон в это утро был сер и ветрен, и эта серость ей понравилась: ничто не отвлекало. Сумочка привычно оттягивала плечо — в ней лежал пергамент с двумя именами. Не предлог — причина. Не повод вернуться — ответ, с которым она собиралась постучать в дверь дома на окраине. Она шла и думала о простом: как поставить чайник, когда войдёт; как произнести «я принесла кое-что, вам стоит это увидеть», чтобы голос не дрогнул; как выдержать его взгляд — не прячась и не торопя. И ещё — о смешном: вдруг снова найдется веточка омелы? Гермиона хмыкнула себе под нос и покачала головой. Нет. Достаточно будет пергамента и правды. Скучать — это не сидеть у чужого камина и греться прошлогодним теплом. Скучать — это знать, куда ты идёшь. И — зачем. Она знала. И шла. Гермиона остановилась перед знакомой дверью и на миг застыла, прежде чем постучать. Сердце ухнуло вниз — всё действительно решалось здесь и сейчас. Лёгкий стук, скрип петель — и на пороге появился Северус. Мятая рубашка, небритые щеки, тёмные круги под глазами. Его взгляд был тяжёлым, уставшим, с тем тихим, почти болезненным оттенком, который не спутать ни с чем. На секунду в груди вспыхнула паника: неужели снова пил? Но дыхание было чистым, движения — ровными. Нет. Это не алкоголь. Это тоска. Та самая глубокая, выматывающая, от которой, казалось, можно провалиться в его глаза. Северус с трудом удержал лицо непроницаемым. Внутри всё рванулось навстречу, но он упрямо держал руки в карманах халата, будто пряча за ними собственную слабость. Она вернулась. На пороге стояла Гермиона — живая, упрямая, настойчивая, всё та же. Его сердце дернулось, но разум привычно хлестнул по рукам: глупец, это лишь случайность, лишь вежливость, лишь долгая привычка. Он вымучил насмешливый излом губ, но взгляд, выдающий тоску и облегчение, удержать не сумел. Шаги, холодный воздух, дрожание её ресниц — всё снова разбирало его на части, даже без слова. Он смотрел на неё так долго, что на миг решил — привиделась. Но Гермиона стояла в дверях живая, настоящая. И сердце предательски дрогнуло. Не смей показывать, что это что-то значит. — Зачем явилась? Новый проект придумала? — голос прозвучал холодно, почти насмешливо. Сарказм всегда был его щитом. — Нет… — она сделала шаг ближе. — Я пришла к вам. Я скучала. По нашим разговорам. По работе. Даже по вашим колким комментариям. Северус почувствовал, как в груди что-то дрогнуло, и поспешил уцепиться за формальность. Но Гермиона протянула свиток. — Патент на «Драконобой». Здесь два соавтора. Один из них — ныне «покойный» профессор Северус Снэйп. Его пальцы сжали край пергамента сильнее, чем стоило. Он отвёл взгляд, прекрасно понимая: именно в такие секунды легче всего выдать себя. — Неужели тебя снова потянуло на испытания, Грейнджер? — бросил он с привычной насмешкой, словно в этих словах было спасение. Она встретила его взгляд прямо, по-гриффиндорски дерзко: — Да. Хочу испытать ещё один ваш опасный поцелуй. Северус едва не выронил пергамент. В памяти вспыхнули обрывки её чувств, выхваченные тогда легилименцией: удивление, желание, острая жажда близости. Он вдохнул — слишком резко — и голос прозвучал глуховато: — Чем же он так опасен? — Тем, что заставляет хотеть ещё один, — спокойно ответила она. Глупая… или слишком храбрая? Он почувствовал, как трещит его собственная броня. Она знала его прошлое. Знала почти всё — и не отвернулась. Единственный человек, кто не ушёл. — Классическая гриффиндорская дерзость, — выдавил он, надеясь спрятать дрожь за привычной насмешкой. — Зато именно она и спасает, — откликнулась она ровно, удивительно уверенно. Он сделал полшага назад, будто пытался вырваться из этой западни, но ноги словно приросли к полу. И когда её ладони коснулись его лица, холодные стены, которые он годами возводил внутри себя, застонали, треснули — и начали осыпаться. — Это будет непросто, — выдохнул он. — «Скука — самое тяжёлое наказание», — спокойно напомнила она. — Ты сам это сказал когда-то. Простое мне неинтересно. Он резче, чем хотел, выдохнул — не от слов, а от того, как естественно прозвучало это мягкое «ты». — Я не умею дарить подарки. Цветов не будет. — И не надо. Дари книги. — Я не буду ухаживать, как другие. — А мне и не нужно «как другие». Заботься так, как ты делал всё это время. — Я замыкаюсь в себе. Молчу днями. — Прекрасно, — усмехнулась она. — Будет время остаться наедине со своими мыслями. — Я резок и груб. Иногда слишком. — А я терпеливая. И давно научилась отвечать сарказмом на твой сарказм. — Я старый. — Ты — мудрый и опытный. — Я некрасивый, — хрипло бросил он. — А я — невыносимая всезнайка, — парировала она мягко. — У каждого свои недостатки. На его лице мелькнула почти забытая тень улыбки. — Если кто-то узнает… За твоей спиной будут шептаться. — Шёпот гораздо лучше, чем громкие крики на страницах «Пророка» от Риты Скитер и ей подобных. — Я беден. — «Сиреневый щит» даст нам достаточно, чтобы жить спокойно. Мне не нужны дворцы. Гермиона мягко встряхнула его, не позволяя ему снова сбежать внутрь себя — туда, где он прятался всю жизнь. — Северус… хватит придумывать отговорки. Он открыл рот, чтобы возразить — но дыхание запуталось, а слова так и не вышли. Он прижал её к себе — неуверенно, почти неловко, словно боялся, что она растворится в его руках, как мираж. — Пожалуйста… доверься мне. Никакого пафоса — только твёрдость, от которой все его отговорки разом осыпались. Он впервые сам сделал шаг: наклонился и поцеловал её. Это был не случайный поцелуй, не вспышка, не ошибка. Это был выбор. Его — и её тоже. Это была точка отсчета новой жизни. Снейп ощутил, как внутри него медленно складывается то, что он давно считал безвозвратно разбитым. Душа, сердце, жизнь — из осколков, острых, неровных, со шрамами. Им не суждено стать безупречными, но всё же они снова складывались во что-то целое. И Гермиона, и Северус понимали: впереди ждут споры, острые углы, раны прошлого, что не заживут никогда. Но теперь это были их общие бои — за доверие, за редкое и хрупкое понимание друг друга, за совместное будущее. И они оба были готовы к этому.