Часть 1.Раздавленный бутон

...Всё произошло слишком быстро. Парень в зелёном трико стоял прямо, но его дыхание было прерывистым хрипом. Он скрестил руки перед собой. Движение было неестественно резким, будто им кто-то управлял. Воздух вокруг задрожал. Кожа на его теле налилась багрянцем, будто её ошпарили кипятком. Каждая клетка его тела кричала о капитуляции, умоляя прекратить это безумие. Но где-то в глубине тлела последняя искра. Искра, которую он теперь должен был раздуть в пожар. Из его горла вырвался не крик, а низкий, животный рык. — Четвёртые Врата Боли... ОТКРОЙТЕСЬ! Боль действительно была невыносимой, заставив генина неестественно согнуться. Вены вздулись уродливыми, пульсирующими жгутами. Мышцы рвались под натиском высвобождаемой энергии, кости скрипели, принимая на себя нагрузку, для которой не были созданы. Один миг — он стоял, окутанный зелёным пламенем чакры, вырывающейся из пор. Следующий миг — на месте Рока остался лишь клочок воздуха. Звуковая волна от его исчезновения ударила по трибунам, заставив смотрящих ахнуть. Воздух завывал, разрываемый его телом, что стремительно рвалось вперёд, монолитные каменные плиты арены трескались под ногами, не в силах выдержать этого чудовищного потока. Он материализовался прямо перед Собаку-но. Его кулак, раскаленный докрасна от трения о воздух, обрушился на песчаный щит. Песчаная защита, до этого неприступная, не просто дала трещину, она рассыпалась, взорвалась, как стеклянная ваза, в которую выстрелили из ружья. Миллиарды песчинок взметнулись в небо, образуя на мгновение золотистое облако.Не дав опомниться, Ли уже был сверху. Его ноги, пышущие жаром, обрушились на противника градом ударов. Песок не успевал формироваться в защиту; его разрывало, дробило, отбрасывало прочь клочьями. Он был везде и нигде. Пропадал и появлялся, оставляя после себя лишь зелёный шлейф и грохот разрываемого воздуха. Шиноби видел всё в замедленной съемке. Видел, как песок не успевает за ним, отставая на миллисекунды. Видел, как в глазах Гаары, этих бездонных зеленых озёрах, мелькнула тень. Не страха. Изумления. Изумления перед тем, что муравей смог ужалить бога. Видел широко открытые глаза Гая-сенсея на трибунах, в которых читался не столько восторг, сколько леденящий душу ужас. Ужас понимания цены этой мощи. А цена росла с каждой секундой. Рок чувствовал, как рвутся связки, лопаются капилляры, трещат кости, не выдерживая чудовищных перегрузок. И тогда он собрал остатки себя, всю свою ярость, всю свою боль, всю свою сломанную мечту в один последний, отчаянный удар. Ничего не осталось. Ни единой капли силы, чтобы пошевелить пальцем, чтобы моргнуть, чтобы вдохнуть. Он лежал, распластанный, и сквозь туман в глазах видел лишь одно: неподвижную фигуру вдалеке, окутанную облаком песка, который с тихим шелестом выползал из сосуда. Песок поглощал брошенное тело хозяина, амортизировал, рассыпался, но не отступал. И за этой песчаной материей по-прежнему стояла та же пустота. Те же широко распахнутые, неверящие, но все равно пустые глаза. Он отдал всё. Абсолютно всё. И этого не хватило. Пальцы правой руки, разбитые в кровь о песчаную броню, судорожно дёрнулись, царапая камень. Ползти. Надо ползти. Инстинкт, древний и неумолимый, заставлял мышцы спины и единственной послушной ноги сокращаться. Бросить вызов немоте тела. Бросить вызов судьбе. Он был Роком Ли, гением упорного труда, и он не сдавался. Никогда. Обессиленные, перегруженные мускулы налились свинцом — каждый мускул, каждое сухожилие кричало от перенапряжения. Генин сглотнул комок пыли и собственной крови, оттолкнулся вперёд, но его ноги, способные секунду назад крушить гранит, предательски подкосились. Он вновь рухнул на землю. И тогда тот ощутил беззвучную тень позади себя. Песок Гаары, нетронутого, невредимого, с пустыми глазами, начал движение, настигая его. Он стелился по земле медленно, неумолимо, как прилив. Тяжелая, зернистая волна, несущая смерть. — Нет... — хриплый, сдавленный звук вырвался из застигнутого парня. Но песок, не обращая внимания на его слабый протест, пополз выше. Невероятное давление. Как будто гигантский пресс сдавил его руку и ногу. Воздух вырвался из легких с хриплым стоном. Боль пришла не сразу. Он попытался рвануться, вырваться, но его тело, обесточенное и разбитое, лишь беспомощно дернулось в песчаных тисках. И тогда..Щелчок. Сухой, отчетливый, с таким ломается сухая ветка. Где-то в районе правого плеча. Потом – хруст. Глухой, влажный. Правая рука. Рёбра. Правая нога. Каждый щелчок, каждый треск отдавался в черепе оглушительным эхом, заглушая даже собственный вырвавшийся крик. Песчаная рука отбросила его в сторону, на каменную арену. Затмение. Белая вспышка позади век. Ли не успел даже вдохнуть. Тяжёлый песок навалился сверху, придавив его к земле. Боль обрушилась на него мгновенно — жаркая, сверлящая, выжимающая слезы из закрытых глаз. Еще хруст – на этот раз только рёбра. Острая, колющая боль под лопаткой, как будто осколок кости вонзился во что-то мягкое, жизненно важное. Легкое было проколото. Воздух не шел. Он задыхался, широко открыв рот, пытаясь ухватить воздух. Песок заполнял рот, нос, царапал закрытые веки. Перед глазами замелькали образы прошлого — тренировка за тренировкой, удары, парирование, стойкость, сила духа. Воля Ли к победе была столь велика, что позволяла преодолевать любое препятствие. До сих пор. Он увидел Гаару. Не торжествующего. Не злорадствующего. Пустого. Стоящего над ним, как над раздавленным жуком. Они встретились взглядами,и Ли ощутил невыносимую тяжесть на груди, не дающую дышать. Он увидел полное равнодушие в бездонных зеленых глазах, смотрящих вдалеке. В них не было ни уважения к его упорству, ни жалости. Только ледящее безразличие. Был ли этот жест наказанием за дерзость или простым совпадением обстоятельств? Ответа не было. Единственное, что оставалось, — осознавать, что он – мусор. Даже не достойный внимания. Его вера, его философия, его религия — всё, чем он жил, оказалось бессмысленым. Какой толк от труда? Какой толк от тысяч падений и подъёмов, если тебя могут вот так... стереть? Сломать, как сухую ветку, раздавить, как насекомое, и при этом даже бровью не моргнуть? И тогда, на самой грани, сквозь нарастающий звон в ушах, пробился звук. Отчаянный, разорванный, животный вопль: «ЛИИИИ!». Гай-сенсей. Голос учителя, всегда громоподобный, полный неистовой веры, теперь звучал как предсмертный хрип раненого зверя, видящего гибель своего детёныша. Он подвел его — успела мелькнуть мысль, острая и жгучая, прежде чем тьма накрыла с головой, унося в пустоту.

***

Возвращение было мучительным. Сознание всплывало из липкой, черной пучины обрывками, как утопающий, выныривающий лишь для глотка отравленного воздуха, чтобы снова уйти на дно. Сначала – запахи. Едкий, режущий ноздри дух хлорки и лекарств, что перекрывали едкую, тошнотворную сладость гниющей под гипсом плоти и… железный привкус на языке, словно он лизал ржавые гвозди. Потом – звуки. Где-то за стеной мерно, с интервалом в две секунды, постукивал метроном. Тик. Тик. Тик. Слева от него шипел и щелкал какой-то аппарат, от которого поступал кислород, насильно вгоняемый в его легкие. Собственное дыхание – хриплое, прерывистое, каждый вдох давался ценой тупого удара где-то под ключицей, что заставлял с силой зажмурить глаза. Из-за двери доносились приглушенные шаги — быстрые, уверенные, деловитые. Шаги тех, кто еще мог ходить, чьи тела ещё повиновались им, чьи жизни не были сведены к этой койке, этим трубкам, этому позору. И только потом, с ледяной, обжигающей ясностью, пришло осознание тела. Вернее, его отсутствия. Мозг тут же послал приказ пальцам левой руки — четкий, недвусмысленный импульс, тот самый, что тысячи раз заставлял его кулак наносить удары. Ответом была мертвая, звенящая пустота. Ни малейшего отклика. Ни трепета мышц. Паника, холодная и острая, как кинжал, поднялась из живота, сжимая горло ледяным обручем. Рок рванул головой влево – резкая боль, словно раскаленный гвоздь вонзился в шею, вырвав сдавленный стон. Но он увидел. Левая рука. Его орудие, живое доказательство победы труда над врождённым талантом. Она лежала на белоснежной простыне, закованная в грязно-белый гипсовый саркофаг от кончиков пальцев почти до плеча. Неподвижная. Чужая. Как отрубленная ветка. Рок опустил взгляд ниже, преодолевая волну тошноты. Левая нога – в таком же тяжелом панцире, неестественно приподнята. Грудь была стянута тугой повязкой, сдавливающей его. Каждое, самое микроскопическое движение стоило нечеловеческих усилий и отдавалось болезненной волной. И тогда он снова почувствовал на себе песок – грубый, холодный, забивающий рот и нос. Генин сухо закашлялся, давясь несуществующей пылью. Невидимый пресс сдавил грудь, вытесняя воздух. В ушах, поверх монотонного, садистского тиканья, гулко, с сочным щелчком, прокатился тот самый влажный хруст, глубокий, отвратительный, как ломаемые сырые кости. Ли вздрогнул всем телом, холодная испарина выступила на лбу. Перед глазами, устремлёнными в потолок, всплыли два зеленых бездонных озера. В них не было ни злорадства, ни ненависти, ни даже интереса. Только пустота, более страшная, чем любая ненависть. В этих глазах не было места его упорству, его годам труда, его мечте, его слезам, его крови. Все это было стерто, аннулировано, признано не имеющим никакой ценности одним лишь этим взглядом. Он был ничем. «Это несправедливо». Мысль была крошечной, тонкой, как лезвие бритвы, проскользнувшей в щель его разума. Семя горечи, упавшее в плодородный чернозём отчаяния, пустило первый, ядовитый, уродливый росток. Однако сейчас ему не было дано время на прорастание. Дверь отворилась без стука, пропуская внутрь человека в белом. Лицо усталое, в морщинах, но взгляд острый, профессиональный. Врач подошел, щелкнул маленьким фонариком, ослепительный луч бодро ткнулся в зрачки Ли. — А, пришел в себя. Рок Ли? — голос был ровным, как скальпель, лишенным тепла. — Добро пожаловать обратно. Висели на волоске. Вытаскивали долго. — Врач видел, как генин пытался ответить, собрать в лёгкие воздух, но смог издать лишь хриплый, неузнаваемый звук. Мужчина мягко кивнул, словно этого было достаточно — Воды? — Сп-спасибо…– выдавил Рок чужим, слабым голосом. —Я рад, что ты пришел в себя. Меня зовут Като, я твой лечащий врач. – стакан был оставлен на тумбочку. Врач подошел ближе, его пальцы пролистали несколько страниц в блокноте. —Ну, Ли-кун, пора поговорить о твоем состоянии. Думаю, ты и сам догадываешься, что все серьезно. Ли замер, уставившись на врача, но не видя его. Он видел только гипс. Он чувствовал, как его сердце, все еще способное на что-то, бешено и беспомощно колотится где-то в горле, пытаясь вырваться из этой разбитой клетки тела. Предчувствие беды, тяжелое, леденящее, сжалось в тугой, болезненный комок в его животе. — Травмы… крайне тяжелые, — начал врач, не глядя на него, изучая записи, испещренные непонятными символами. Каждое слово было гвоздем, забиваемым в крышку его гроба.— Начнем с самого тяжелого: компрессионный перелом поясничного отдела позвоночника, L1 позвонка. — Он поднял глаза, убедившись, что Ли понимает значение слов. Его взгляд был подобен скальпелю, холодному и острому. — Спинной мозг, по счастью, не поврежден. Это можно считать чудом. Но стабильность позвоночного столба нарушена кардинально. Это… — он сделал маленькую, значимую паузу, подбирая слово, — …фундаментально меняет прогноз на движение Ли не дышал. Он слушал, и каждый бездушный медицинский термин впивался в него, как раскаленный крюк, вырывая куски плоти. Он не нуждался в расшифровке — его изуродованное, предавшее его тело кричало ему правду гораздо яснее и страшнее любых слов. — Левая сторона пострадала катастрофически, — продолжил врач. — Левая рука: многооскольчатый раздробленный перелом лучевой и локтевой костей предплечья. — Он посмотрел на Ли поверх бумаг, и в его глазах на миг мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. — Понимаешь, что значит «раздробленный»? Кости не просто сломаны. Они превращены в груду острых осколков. Восстановлению практически не подлежат. — Като перевел дух. Пауза была звенящей, наполненной лишь монотонным «тик-тик-тик», отсчитывающим секунды. — Сложный оскольчатый перелом левой бедренной кости. Бедро, понимаешь? Основа. С повреждением сосудисто-нервного пучка, что особенно критично для… — он снова посмотрел на парня, и теперь его взгляд был безжалостно честен, — …для любых попыток заставить ногу функционировать. Плюс множественные переломы ребер с контузией легкого. Тяжелое сотрясение. Общая контузия. Мир съежился до голоса врача и немого ужаса собственного тела. Роп слушал, затаив дыхание, которое все равно давило сломанными ребрами. — Насчёт операций…сделали всё максимально возможное. Закрепили конечности, стабилизировали позвоночник стержнями.. — врач вздохнул, наконец подняв глаза, выдающие тень сочувствия. — Но степень разрушения костей левых конечностей, повреждение нервов, особенно в ноге, и фундаментальная нестабильность позвоночника… Эти повреждения необратимы, Ли-кун. Позвоночник требует пожизненной осторожности. Малейшая неловкость... — Что… значит? – прошептал Ли, уже зная ответ каждой мертвой клеткой руки, каждой ноющей костью. — Это значит, – врач произнес слова четко, медленно, как зачитывал бы приговор, – что шансы на полное восстановление подвижности левых конечностей … практически нулевые. Даже при идеальной реабилитации, годами, ты, скорее всего, не сможешь сгибать локоть, управлять кистью как прежде. Ходить, возможно, научишься. Но бег? Удары ногами? — Он покачал головой.- Шансов нет. О возвращении к полноценной жизни шиноби… не может быть и речи. Твоя карьера ниндзя окончена. Окончена. Слово повисло в воздухе. Огромное и тяжелое, как крышка гроба. Ли не зарыдал. Не закричал. Внутри просто…что-то вымерло. Нечто важное. То, что он называл «огнем юности», было задуто одним ледяным словом и навсегда погасло. Весь его мир – оглушительный смех Гая, свист ветра в ушах от бешеной скорости, жгучее жжение мышц после десятитысячного удара, товарищеские подначки ТенТен и Неджи, сама мечта «стать достойным шиноби, сильнейшим, не используя техники ниндзюцу и гендзюцу» — все это рассыпалось в пыль, в мелкий, ничтожный прах. В одно мгновение. От одного слова. От одного приговора. — Моя… мечта… — сорвалось с его губ тихим, безжизненным шепотом. Като что-то говорил дальше – о покое, о реабилитации, о том, что «жизнь продолжается». Слова доносились как из-под толстого слоя ваты или из черной воды, в которую он снова погружался. Они не имели никакого отношения к нему. Они словно были для кого-то другого. Поэтому Ли не слушал. Он медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, поднял взгляд — мимо врача, мимо белых, унылых, давящих стен, к единственному окну в палате. За грязноватым, пыльным стеклом садилось солнце. Оно заливало небо ядовитым, багрово-красным светом, цветом запекшейся крови, цветом больной, воспаленной раны. Цветом конца. Он отвернулся к стене. Глаза оставались широко открыты, но слепы. В них виднелась только бесконечная чернота, в которой только что погас последний отсвет Весны Юности. Мечта была мертва. Остался только сломанный сосуд. Опустошенный. Не зная, что теперь наполнит эту пустоту, и чем станет то, что из нее вырастет. Бутон, так и не успевший распуститься в прекрасный цветок, был раздавлен, обращен в пыль. От него остался только надломленный, бесполезный стебель, торчащий из грязи. И теперь предстояло самое страшное — ждать. Молча, неподвижно, в своем белом, стерильном склепе, задавая себе однин-единственный вопрос, на который не было и не могло быть ответа, вопрос, который будет преследовать его в бессонные ночи: что может вырасти на этой отравленной, бесплодной, выжженной дотла почве?