Часть 2. Тлеющий стебель

***

— Ли-кун, вам нужно ослабить хватку. Вы порвете простыню. Голос прозвучал прямо над ухом — ровный, без выражения. Он принадлежал молодой медсестре. Она стояла у койки, отбрасывая тень на белоснежную стену. Длинные, чёрные как смоль волосы были затянуты в тугой пучок у макушки, что придавало её лицу отстранённую, почти скульптурную строгость. Её движения несли в себе нервную резкость, мелкую дрожь усталости за долгую смену. Ли тут же почувствовал, как по его щекам разливается волна жгучего, безрассудного стыда. Парень даже не осознавал, что его единственная здоровая рука, правая, судорожно вцепилась в край простыни с такой силой, что ткань начала рваться. Медсестра не стала ждать, пока до сознания пациента дойдёт вежливая просьба. Её пальцы — холодные, влажные от какого-то антисептика, с коротко подстриженными ногтями — обхватили его запястье в стальное кольцо и с неожиданной, почти грубой силой заставили разжать пальцы. Боль, острая и унизительная, щёлкнула по сухожилиям. — Вам нужно привыкнуть к тому, что вы больше не можете делать всё сами, — сказала она, поправляя простыню. — Если нужна будет какая-нибудь помощь — зовите. Девушка развернулась и вышла, отчётливое цоканье её каблучков быстро растворилось в коридорной тишине. Воздух в палате застыл, густой и спёртый, запах антисептика въелся в ноздри. Парниша закрыл глаза, пытаясь отгородиться от новой реальности, но даже в наступившей темноте не было спасения. В сознании всплыл образ — лицо молодой медсестры исказилось в холодную бесстрастную маску. Дыхание Ли стало сбивчивым, неровным; в горле возник ком, обдающий холодом. Попытка сглотнуть окончилась провалом — слизистая была сухой и шершавой, как выжженная пустыня. Серое солнце вползало в палату, как вор, крадучись по стенам, пока не коснулось его лица. Ли моргнул и медленно открыл глаза, не спеша возвращаться в реальность. Однако достаточно скоро она дала о себе знать. Первой ласточкой оказалась боль. По телу прошёл холодок от тупого, грызущего нытья в раздробленной левой руке и острой иглы под лопаткой. Боль была его новым будильником, достаточно точным и безжалостным. Гипс на руке и ноге давил, как каменные глыбы, а бандаж на груди стягивал дыхание в тугой, болезненный узел. Ли чувствовал, как мышцы атрофируются под ними, как сила, выкованная годами, тает. Попытка пошевелить пальцами правой руки (единственной относительно свободной конечности) вызвала лишь слабый отклик мышц предплечья. От этой немоты в собственных тканях, от предательства собственного тела, горькая слюна наполнила рот. Рок стиснул зубы до хруста, и на языке расцвел знакомый, металлический привкус горечи, которая не находило выхода и потому начала разъедать его изнутри, как кислота. Неожиданно дверь скрипнула, из неё появилась медсестра среднего возраста, с короткими тёмными волосами и внимательными глазами. Она коротко поздоровалась, обозначив стандартные процедуры, необходимые для обеспечения комфорта пациента. — Доброе утро, Ли-кун, — произнесла она, и ее голос звучал мягче, чем у предыдущей, но сохранял неизменную официальность. — Время для перевязки. Она придвинула тележку с инструментами, и металл блеснул в тусклом свете. Сухие пальцы приподняли его руку, будто проверяя вес. Ли замер, по спине пробежали мурашки, предчувствуя холод. Медсестра придерживала его руку, когда обрабатывала раны, перевязывала швы, наносила мазь на незаживающие царапины. Вата, смоченная в спирте, жгла открытые раны, заставляя его, когда способного выдерживать удары, что могли повалить быка, инстинктивно напрягаться. — Повернитесь на бок, — скомандовала женщина, и её на удивление сильные руки, подхватили генина, перевернув. Боль взорвалась в спине, яркая и ослепительная. Он зажмурился, кусая губу, чтобы не издать звука, чувствуя жгучую волну стыда за каждое своё вздрагивание. — Необходим укол, — объявила она, и холодная игла вошла в бедро. Рок почувствовал, как лекарство растекается по венам, мутное и тяжёлое. Обезболивающее. Оно не лечило, лишь притупляло боль. Пот предательски выступил из пор. Медсестра наклонилась и протёрла его лоб, вответ на что парень лишь грустно мигнул. День начинался. Второй день из бесконечной череды таких же дней. И единственное, что Ли теперь знал наверняка, — что в этих днях не будет ничего своего. Ни выбора, ни силы, ни даже права сжать кулак в простом, бессмысленном гневе на обстоятельства, слабость собственного тела, на самого себя. Будет только это: чужие руки, направляющие его тело, чужие голоса, отдающие приказы, и медленное, не останавливаемое тление всего, чем тот когда-либо был. Он стал объектом. Вещью. Тканью для обработки. Не человеком. Ничем.

***

Только закончив процедуру, сестра оставила его в покое. Прошло несколько минут, и боль снова возвратилась к Ли. Он смотрел в потолок и думал о том, что даже смерть, возможно, не была бы таким позором. Простой акт заботы со стороны другого человека приобрел гнетущую, унизительную окраску. Сколько раз он сам помогал другим подняться, поддерживал товарищей, стараясь зарядить всех своим неистощимым энтузиазмом? Теперь всё изменилось, и Рок оказался в зависимости от тех, кого подсознательно ненавидел за их участие, потому что оно было безмолвным напоминанием о его новом положении. Время текло вязко, подобно густому сиропу, застывая на каждом мгновении, вызывая тошнотворное чувство ожидания. В один из редких моментов, когда боль отступала, а сознание прояснялось, Ли собрал всю свою волю в кулак. Он устремил взгляд на кончик указательного пальца левой руки, жалко выглядывающий из-под грубого края гипса. «Пошевелись!» — мысль прозвучала как приказ, как молитва, последний крик тонущего. Он напрягся всем телом, мускулы шеи и лица застыли в каменном усилии, пот выступил на лбу. «Пожалуйста! Хоть на миллиметр! Ничего. Только мертвая, звенящая тишина в ответ. Отчаяние накрыло его с головой, Ли прошипел сквозь стиснутые зубы и ударил здоровой правой рукой по матрасу — раздался глухой, жалкий хлопок. За ним в палате повисла тишина. Даже боль отступила, уступив место чему-то более страшному —полному осознанию. Рок уставился на свой кулак, всё ещё сжатый, лежащий на помятом больничном белье. Это было всё,на что он способен. Апогей его протеста. Жалкий хлопок по матрасу. Когда наступил вечер унизительную процедуру заботы пришлось повторить. После дверь с щелчком закрылась. Палату заполнили тени растущих снаружи деревьев, мягко проникающие сквозь оконные жалюзи, укрывающие мебель и кровать мягкой полупрозрачной дымкой. Больница погрузилась в вечерние сумерки. И в этот момент что-то охватило Ли. Сначала — беспричинное учащение сердцебиения. Гулкий стук в висках, в горле. Потом — ощущение. Знакомое, леденящее. Невидимый пресс сжимал грудь, как тогда, на арене, песок Гаары. Дышать стало трудно. Он ловил воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, и слышал в нарастающем звоне в ушах собственное хриплое, прерывистое дыхание. Он с силой прикрыл глаза, стараясь провалиться в сон. Тиканье кардиомонитора резало тишину, как тупой нож кожу. Тик — «Бесполезно …» Тик — «Выхода нет…». Под повязкой на ребрах горело адски – будто осколок кости, забытый хирургами, медленно поворачивался в легком при каждом вдохе. Воздух в палате был спёрт, пропитан хлоркой, лекарственной слащавостью и… чем-то еще. Сладковатым, тяжелым. Запахом гниения. «Кап-кап-кап» — с гулким эхом ударялась об кафель текущая жидкость. Ли с тревогой открыл глаза: он увидел, как вокруг койки образовывается лужа из его крови. В тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь шторы, тени на стенах ожили. Ли застыл. В углу клубилась бесформенная масса – песчаный гроб Гаары, готовый снова сомкнуться. Но страшнее всего был взгляд. Напротив, где висел белый халат медсестры, из полумрака проступили два ледяных изумрудных пятна. Зрачки Гаары. Неподвижные, бездонные. Они впивались в Ли, пронизывая насквозь. «Смотри, неудачник. Ты – просто пыль», – прошелестел скрип кровати. Ли вжался в подушку, стиснув зубы, сдерживая вопль, рвущийся из пересохшего горла. И тогда – ХРУСТ. Влажный, глубокий, отвратительный. Не из памяти. Здесь. Сейчас. Он чувствовал, как кости его левой руки, его ноги, заточенные в гипс, ломаются, крошатся изнутри, превращаясь в пыль. Он попытался закричать, но песок набился в рот, в горло. Ли дернулся на койке, как от удара током. Резкий вдох обернулся спазмом, сломанные ребра впились в легкое. Он задохнулся. Сердце колотилось бешено, выпрыгивая из груди. Холодный пот заливал тело, пропитывая тонкую больничную рубашку. Паника, дикая, неконтролируемая, захлестнула его. Стены палаты внезапно сдвинулись, потолок навис низко-низко, давящий. Гипс на руке стал невыносимо тесным, душащим. И тогда хриплый вопль вырвался из пересохшего горла. Вошла дежурная медсестра – та женщина с короткой стрижкой, что он уже видел: — Паническая атака, Ли-кун, — её голос сохранял спокойствие. — Дышите медленно. Вдох... выдох... — Она повторяла это как заученную мантру. Без слов, будто нарочно пренебрегая проявлением сочувствия, она сделала укол седативного. Лекарство накатило тяжелой, ватной волной, насильно заглушая панику, притупляя чувства. Ли послушно закрыл глаза.

***

Уже несколько дней подряд он просыпается с мыслью, что ночь прошла зря. На 4 день в больнице седативное, которое ему пришлось принимать, чтобы вновь обрести сон, и накопленная за дни усталость сделали свое дело. Ли лежал пластом, уставившись в потолок. Каждый раз, поднимая взгляд туда, он думал о том, что вся жизнь осталась где-то снаружи, за окнами, куда его никогда не выпустят снова. Даже утренний шум больницы казался посторонним звуком, отвлекающим от собственных ощущений. Чьи-то торопливые шаги, смех детей из соседней палаты, отдалённый стук двери – всё сливалось в единый гул. Тяжёлый запах антисептических растворов смешивался с ароматом свежести больничных простыней. Его взгляд остановился на небольших стеклянных пузырьках, расположенных возле капельницы, жидкость из которых сейчас текла по прозрачным трубочкам к его венам. Постепенно боль начала заявлять о себе. Не ярко выраженная, нетерпимая, а скорее мягкая, ненавязчивая, как старое воспоминание, привыкшее возвращаться в определённые моменты. Она начиналась с лёгкой пульсации в области кисти, затем перемещалась выше, доходя до локтя, и наконец заполняла всю конечность. Аналогичные ощущения появлялись и в ноге, с небольшими промежутками, словно соревнуясь друг с другом за право первенства. Он гас. Как тлеющий уголек. Как засохший цветок. Проходит час за часом. Медленно, мучительно. Периодически приходят врачи, проверяющие показатели здоровья, задающие вопросы о самочувствии. На обходе врач Като говорил что-то о начале «пассивной реабилитации» – о том, что кто-то будет приходить и двигать его сломанными конечностями за него. О важности «позитивного настроя» для выздоровления. Слова проплывали мимо ушей, не задерживаясь в сознании. Обед принесла та же молодая медсестра, что отчитала его вчера. Стало тоскливо. На тумбу поставили пюреобразную масса в мисочке. Медсестра осторожно приподняла его голову, поднесла ложку ко рту. Ли машинально открыл рот. Но тут же отвернулся после трех ложек. Её легкий вздох, едва уловимое раздражение: «Ещё один капризный» — ударили сильнее слов. Он будто постарался вжаться в койку, стараясь спрятаться от этого холодного взгляда. Дверь захлопнулась. После обеда небо помрачнело. Он лежал, уставившись в окно, за которым струился бесконечный холодный дождь. Гипс на правой руке и ноге давилна распухшую, воспаленную кожу. Больше всего саднило под левой лопаткой – там, где сломанное ребро впивалось в мышцы как ржавый гвоздь при каждом вдохе. Даже моргать было больно: веки слипались от гноящихся микротрещин, оставленных песком Гаары. Ли вновь погрузился в сон. И там парниша снова был маленьким, расторопным мальчишкой с огромными, нелепыми бровями. Тренировочная площадка Конохи. Деревянные манекены насмешливо зияли пустыми глазницами. «Давай, Ли! Покажи им!» — кричал он себе, замахиваясь. Удар! Но кулак лишь жалко шлепнул по дереву, не оставив и царапины. Со всех сторон раздался хор смеха. Из теней выступили силуэты: стройный, надменный Неджи Хьюга с холодными белыми глазами, процедил: «Жалко. Бездарность, рожденная без рода. Тратить время на тебя — все равно что поливать пустыню. Бессмысленно». Он смотрел косо и презрительно. Рядом с Неджи виднелась ТенТен, но не та, что он знал до этого. Ее лицо исказила злобная гримаса глумления. «Гений тяжелого труда? Ха! Гений уродства и неудач! Смотрите, как он корчится!». Она тыкала в него пальцем, а её смех звенел, как разбитое стекло, эхом разливаясь по тренировочной площадке. Ли хотел закричать, доказать, что они ошибаются, что он станет сильнейшим… но его ноги стали ватными. Он попытался сделать шаг и рухнул на колени. Площадка растворилась. Теперь он был на арене. Гул толпы обрушился на него лавиной. Перед ним – Гаара. Его холодные глаза были пусты. Ли рванул вперед, открывая Врата. Скорость! Мощь! Но ноги не слушались. Они стали тяжелыми, как из свинца. Рок бежал, но каждое движение давалось мучительно. Гаара даже не шевельнулся. Песок взметнулся гигантской лапой, сжимая, ломая кости с тем самым влажным хрустом, который был громче всего на свете. Боль! Невыносимая! Он падал вновь и вновь, а сверху, смеясь, смотрели Неджи и ТенТен. «Упорство? Смотри, к чему оно привело!» – кричал Неджи. «Раздавите его!» – визжала ТенТен. Песок заполнял рот, нос, давил на грудь. Он задыхался. Зеленые глаза Гаары плыли перед ним, сливаясь с глазами Неджи, выражая презрение: «Бесполезный. Отброс» — доносились голоса. Поотдаль от них, держась за руки и покатываясь со смеху, стоял Наруто. Его лицо, обычно глуповато-доброе, было искажено карикатурным злорадством. Он тыкал пальцем в Ли, захлебываясь визгливым хохотом: «Ба-ба-ба! Смотрите-ка! Он даже не может встать из этой груды песка! Ты что, в песочнице играешь? Ха-ха-ха! Эх ты, вечный неудачник!». Его хохот был пронзительным, сводящим с ума. Рядом Сакура — та, в которой Ли увидел ангела, она вторила блондину её смех звенел, а в глазах не было ни капли сочувствия, только чистое, ядовитое глумление: «Ну и позор! Ли-сан такой слабак!» И тогда самое страшное. В самом конце арены, прислонившись к барьеру, стоял Гай-сенсей. Его лицо, всегда сияющее гордостью за ученика, было каменным, бесстрастным. Ни слезы, ни крика поддержки. Он просто смотрел.Смотрел, как песок сжимает его ученика, как ломаются кости. И в его взгляде было безразличие. Как будто смотрел на чужого, на неудачника, недостойного его внимания. Ли, задыхаясь, поймал его взгляд и безмолвно закричал: "Сэнсей! Помогите, прошу Вас!" – и тогда Гай лишь пожал плечами и отвернулся, погрузившись в беседу с Какаши, который невозмутимо читал книгу. Удар! Песчаный кулак вбил его в пол арены. Боль! Белая, жгучая! Ли хрипел, песок забивал рот. Над ним, смеясь, висели лица генинов. Неджи наблюдал с холодным любопытством, как за раздавленным насекомым. А Гай... Гай уже уходил прочь со стадиона, даже не оглянувшись. Его зеленое треко мелькнуло в проходе и исчезло. Абсолютное предательство. Песок сомкнулся над головой, давя, лишая воздуха. Темнота. Холод. — А-а-ах! Ли дернулся на кровати, всхлипывая и стараясь выпленуть несуществующий песок. Сердце колотилось так бешено, что боль отдавалась в сломанных рёбрах, заставляя его задыхаться по-настоящему. Холодный пот, соленый и едкий, залил тело. Стены палаты сжимались, как песчаная могила. В темноте еще плясали осколки лиц: зеленые глаза Гаары, кривляющийся оскал Наруто, глумящаяся Сакура, холодные белые щели глаз Неджи, искаженное смехом лицо ТенТен... и спина Гая, уходящего в темноту. В мутном сознании Ли мелькнула исступленная искра. Гипс. Сорвать. Стереть. Уничтожить эту белую тюрьму! ВСТАТЬ! УБЕЖАТЬ ОТСЮДА! Ли собрал всю волю, всю ярость, всю боль в один импульс – и дернул здоровой правой рукой вверх, к ненавистному панцирю на левой, намереваясь вцепиться, разорвать, сокрушить. Рука поднялась на ладонь. Замерла. Задрожала. Сухожилия натянулись струнами. И тогда сила, последний призрак его могущества, оставила его. Рука рухнула вниз, бессильно и глухо шлёпнувшись ему на грудь, на больные, стянутые бинтами рёбра. Воздух вышел из легких свистящим стоном. Тишина. Только бешеный стук сердца в ушах. И тогда, предательски, по горячим вискам, смешиваясь с потом, покатились слёзы. Горячие, солёные, они растворялись в подушке. Он лежал, глядя в потолок и осознавая, что никогда не ощущал себя таким беспомощным.

***

Серое утро четвертого дня сменилось таким же безликим утром пятого. Время в больнице потеряло свойство течь; оно просачивалось, как влага сквозь потрескавшуюся штукатурку. Ли лежал, уставившись в водянистое пятно на потолке — карту неизвестного континента, проступающую из-за протечки. Мысли крутились вокруг монотонных щелчков капель за окном. «Кап-кап-кап». Отсчет секунд в никуда. И тогда – стук. Но не тот, что он уже научился узнавать: резкий, деловой, предваряющий вход медсестры с её неизменным «время процедур». Этот стук был другим. Робким, неуверенным, едва слышным, словно за дверью стоял не человек, а испуганный зверёк, боящийся потревожить обитателя логова. Дверь скрипнула, приоткрывшись на ширину ладони. В проёме, окутанная серым светом коридора, стояла ТенТен. На девушке была привычная униформленная блуза с традиционным орнаментом. Её волосы, собранные в две шишки, слегка размокли от сырости. Девушка тихо вошла в палату, почти на цыпочках. В её руках – маленькая, яркая корзинка с яблоками и мандаринами (бессмысленный подарок для того, кто едва может есть). Ее обычно сосредоточенное, спокойное лицо было бледным, как бумага. Глаза – неестественно широкими, обведенными синевой недосыпа или слез. Она замерла на пороге, и её взгляд упал на него. Девушка знала, что её товарищ по команде сейчас находится в тяжёлом состоянии. Но увиденная картина подкосила куноичи: рука и ноги были скованы гипсом. На его лице отображались впалые щеки и тусклые глаза. У неё на мгновение перехватило дыхание, будто в грудь ударили тупым предметом. — Ли? – ее голос прозвучал тихо, неуверенно. Она сделала неуверенный шаг внутрь, он вышел настолько неестественно мелким, будто пол был усыпан битым стеклом. —Я... пришла навестить тебя. Увидев ее Ли ощутил жгучую волну стыда. Она видит. Она видит его таким. Не тем, кто носился как вихрь, сокрушая тренировочные манекены. Не тем, кто с безумной улыбкой бросал вызов Неджи. А этим. Слабым. Сломанным. Жалким существом, прикованным к койке, неспособным даже пошевелить пальцем на её приветствие. Инстинкт, глубже разума, сработал мгновенно. Годы выстроенной дисциплины, железная воля, закалённая в тысячах падений и подъёмов, — всё это сконцентрировалось в одной, последней, отчаянной команде: сохранить лицо. Уголки губ дрогнули, поползли вверх, формируя карикатуру его знаменитой, лучезарной улыбки. — Т-ТенТен! – его голос вырвался хриплым шёпотом, но парень действительно вдохнул в него всю возможную энергию, пытаясь найти хоть искру былого задора, — Это ты! Уже на ногах? Отлично! Он говорил так, будто они встретились после обычной тренировки. Тен-Тен не улыбнулась в ответ. Наоборот , её брови сдвинулись, образуя тонкую, печальную складку между ними. Она видела. Видела, как дрожат его губы, как на лбу, от этого нечеловеческого усилия, выступила тонкая полоска пота. — Да, – ответила она быстро, но голос дрожал. — Я быстро поправилась. И сегодня... сегодня даже была совместная тренировка с Неджи. — Она сделала паузу, глотая комок в горле. Её взгляд невольно скользнул к гипсу на его левой руке. — Я слышала... что случилось с тобой, Ли. Это... это ужасно. —Слова повисли в воздухе, тяжелые и беспомощные. Она сжала ручки корзинки так, что костяшки пальцев побелели. — Я... я очень рада, что ты остался в живых. Девушка замолчала, ища слов, затем выпалила: — И если бы ты не спас меня тогда, остановив Тэмари...Спасибо.. — она замялась. — Как... как ты себя чувствуешь? – выдохнула она наконец, и в её глазах, вопреки всем усилиям, предательски выступила влага. Услышав о тренировке с Неджи, Ли инстинктивно ухватился за эту соломинку. Знакомая территория. Соперничество— единственное, что, как ему казалось, могло спасти этот разговор. Он снова напряг мышцы лица, заставляя улыбку держаться. —Я... я собираюсь возобновить тренировки в ближайшее время, – заявил он, и голос, пытаясь звучать решительно, сорвался на высокой, неестественной ноте. — Как только... как только доктора разрешат.Очень скоро! Глаза девушки округлились от ужаса при его словах: — Тренировки? – повторила она, не веря своим ушам. Она посмотрела на его сломанное тело, на гипс, сковывающий его. — Ли, ты уверен, что это... безопасно? Ты же.. Она не договорила. Легкий, почти невольный жест рукой в сторону его травм сказал всё за неё. Разбит. Беспомощен. Немощен. — Другого выхода нет! — резко отрезал парень, и в его голосе прорвалась та самая горечь, что копилась все эти дни. — Я уже должен чувствовать себя лучше.. Неджи… — Рок почти захлебнулся именем. — Он готовится к финалу экзамена, да? — Он знал ответ. Все готовились. Все, кроме него. — Да,— кивнула она, чувствуя, как разговор заходит на минное поле и вот вот рванёт. — Он будет сражаться... с Узумаки Наруто. Тишина, наступившая после этих слов, была густой и тяжёлой. Казалось, даже дождь за окном притих. Наруто, когда-то аутсайдер, как и он сам, теперь будет биться с его вечным соперником, пока сам он был прикован к этой койке. Лицо Ли стало каменным. Вся натянутая, фальшивая энергия из него вытекла, уступив место пустоте. Улыбка исчезла, оставив после себя лишь маску усталого отрешения. — Наруто. Понятно.– Голос Ли стал плоским. Улыбка окончательно сползла с его лица. Он отвернулся к окну, где струился дождь. — Ли... тот случай, когда ты помог мне? Остановил Тэмари, – она наклонилась чуть вперед, пытаясь поймать его взгляд. —Ты же делал это потому, что... — Ли… — Тен-Тен наклонилась вперёд, её пальцы впились в край тумбочки. Она пыталась достучаться, вернуть того, кого знала. — Помнишь, как ты помог мне тогда? Остановил Тэмари? Ты же делал это не просто потому что… Он медленно повернул голову. Его взгляд был пустым, направленным сквозь неё, в какую-то точку на стене. — Потому что мы из одной команды, — произнёс он, будто цитируя забытый устав. —Я должен был помочь товарищу. А Тэмари… — в его голосе прозвучала непривычная, едкая горечь, — действовала подло. Использовала слабость. ТенТен смотрела на него, и в ее глазах читался ужас. Не от вида его травм. От той бездны, которую она увидела в нем.Он не сказал «потому что ты моя подруга». Не сказал «потому что я не мог позволить ей тебя обидеть». Слеза, наконец, сорвалась с ресницы и медленно скатилась по щеке. —Ли...– она шептала. — Бои, тренировки... а у тебя есть в голове что-то, кроме них?Тогда ты ведь сделал это не только из долга.. Ты сделал это потому, что ты — ты. Потому что не мог иначе. Защитить товарища по велению сердца — вот где твоя настоящая сила. Не только в умении бить. .Ли замер. Его взгляд снова стал пустым, будто он заглянул внутрь и не нашёл там ответа. Он медленно, едва заметно, покачал головой, не глядя на неё. — Возможно... нет. —Слова прозвучали ледяной глыбой. — Я не вижу смысла в другом. Тягостная, гнетущая пауза заполнила палату, нарушаемая только монотонным писком аппаратуры и шумом дождя. ТенТен встала. Движения её были резкими, порывистыми, как будто она стряхивала с себя оцепенение. Цвет окончательно сбежал с её лица. — Мне… пора. Занятия, — соврала она, лишь бы найти предлог уйти. Она не смогла прикоснуться к нему. Этот простой жест утешения вдруг показался невыносимым нарушением его границ. — Выздоравливай. Пожалуйста. Очень прошу.— проговорила та дрожащим голосом Она развернулась и вышла стремительно, почти выбежала, не оглядываясь. На тумбочке осталась лежать яркая, одинокая корзинка. Запах мандаринов, свежий и навязчивый, резко врезался в спёртый, лекарственный воздух. Как же всё некстати. Ли лежал неподвижно. Он чувствовал её жалость, и она была сочтена равной презрению. Мысли, которые раньше лишь тускло всплывали на поверхность, теперь взорвались яростным, черным потоком: «Она боится меня! Боится этого урода! Она видела меня сильным – и видит теперь ЭТО! И ей страшно! Или... или ей противно!». Он посмотрел на свою левую руку, закованную в гипс с первой, жгучей, всепоглощающей НЕНАВИСТЬЮ. Ненавистью к ней за ее слезы и страх. К Гая-сэнсею за его грядущие пустые, лицемерные слова надежды, которые оказались бесполезными. К Наруто, Саске, Гааре – идущим вперед, целым, сильным. К своему предательскому, сломанному телу. К этому жестокому, несправедливому миру, который отнял у него все и оставил гнить в этой палате под взглядами, полными жалости или отвращения. Глаза Ли, до этого пустые или полные отчаяния, сузились до щелочек. В их глубине, среди пепла, затлел новый огонек. Холодный. Злобный. Тлеющие листья его души не просто увядали – они начинали гнить и из гнили пробивались первые ядовитые ростки гнева. Он отвернул голову к стене. Тишину нарушил не плач. Только тихий, сдавленный скрежет зубов.