Глава 1. Полминуты.

— На песке времен — кровавая роса — и вечный холод стали. —

Донован закурила закрутку и смотрела на потрепанную Лику, которую привели к ней. Усмехнувшись и закатив глаза, Донован потребовала доказательства того, что она бессмертна. — Я не контролирую это, — призналась Лика, тяжело вздохнув, — это как накатанная волна: иногда, даже когда меня нет в том месте, я могу видеть то, что произойдет в полминуты, но не исправить. — Лика нахмурилась, поерзала на обшарпанном стуле. — И вы из двух зол для меня привлекательнее, — эти слова она сказала уже шепотом и настолько быстро, что Донован переспросила, но услышала лишь молчание. — Бред. Есть идея, как понять, что ты бессмертна, — Донован облизнула губу, — вскрыть твою грудную клетку. И если найдут частицу самого Бога, ты станешь полезной. Дмитрий нахмурился. Ему не хотелось, чтобы вновь кого-то из бессмертных пришлось убивать для портала на небеса. Заслышав смешок Лики, Дмитрий насторожился. — Полезной? А давно смертные стали кусать руки кормящих? — спокойно спросила Лика, подняв взгляд на Донован. — Кусать стали тогда, когда выросли зубы, — холодно отрезала Донован. — И когда перестали быть скотом в загоне вечности. Дмитрий, сковать её. Специальными цепями. Для наших. Дмитрий молча двинулся, избегая встретиться взглядом с Ликой. Та не сопротивлялась, лишь смотрела куда-то сквозь стены, губы её шептали неслышные слова. Холодный металл браслетов щёлкнул на запястьях и лодыжках. Лика вздрогнула, будто от прикосновения льда, но взгляд её оставался отстранённым — будто она уже видела эту сцену и то, что произойдет. Её бросили в каменную камеру без окон. Первые сутки прошли в тишине. А на вторые — пришли. Без слов вошли двое мужчин в чёрных фартуках. Лика сидела на полу, прислонившись к стене. Она смотрела на их руки — на нож с коротким, словно обрубленным, лезвием. И её зрачки вдруг резко сузились. Она видела. Прямо сейчас видела, как через тридцать секунд этот нож войдёт ей под ключицу и медленно поползёт вниз, сдирая кожу лентой. — Не надо, — выдохнула она, но это был не протест, а констатация. Её уже не слушали.

ВСЁ ПРОИЗОШЛО ТОЧНО, КАК В ВИДЕНИИ.

Сталь вошла под ключицу. Боль была ослепительной, белой и жгучей, но хуже было другое — отчётливое, мокрое шуршание отделяемой кожи, звук, похожий на раздираемую плотную ткань. Лента плоти сползла с её груди, обнажив багрово-красное мясо и белую плёнку фасции. Кровь не хлестала — сочилась густо и неумолимо. Лика закусила губу до крови, глаза закатились. Но они не останавливались. Кусачки для металла сомкнулись на ногте её большого пальца. Хруст, короткий, сухой, как щелчок. Палец дернулся в судороге. Затем следующий. И следующий. Каждый щелчок отзывался в черепе глухим эхом. Она чувствовала, как обнажённые нервные окончания на кончиках пальцев бешено бьются о холодный воздух — тупая, пульсирующая агония. Они оставили её истекать на холодном камне. Лика лежала, уставившись в потолок, сквозь слёзы и пелену шока ловя обрывки грядущих полминут. Она видела, как вернутся с паяльной лампой. Видела, как синее пламя коснётся обнажённой мышцы на её груди, и почувствовала заранее запах палёного мяса — своего мяса. Видела, как один из них возьмёт солевой раствор… Она ждала. Её тело уже судорожно сжималось, пытаясь затянуть раны. Кожа на груди пузырилась и стягивалась по краям, ногтевые ложа покрывались липкой, кровянистой плёнкой. Заживало. Медленно, мучительно, но заживало. Когда дверь снова скрипнула и в проёме показалось знакомое синее пламя, Лика закрыла глаза. Не чтобы не видеть, а чтобы хоть на мгновение отсрочить ту картину, которую её проклятый дар уже нарисовал в мозгу с леденящей, неумолимой чёткостью. Хуже любой боли было это знание. Предвкушение каждого следующего вздоха, каждого следующего вопля, который уже рвался из её горла. Боль была печью, в которой плавилось настоящее. Но в паузах, заполненных запахом своей же паленой плоти и медным привкусом крови, сознание Лики рвалось в прошлое, находя там не утешение, а корень своей пытки. Шепфа. Бог. И его бессмертные — не живые существа, а вечные сияющие в безвоздушной тишине совершенства. Пока нога его брата, Всадника Смерти, не ступила в эту обитель. Он принёс возможность. Саму идею Конца. Тень от понятия «граница». И в тот миг, когда возможность конца коснулась бессмертных, родилось время. Теперь у бессмертного сияния появилось «до» и «после». Появилась длительность. Появилось ожидание. Появился страх. Шепфа, который до этого просто был, — впервые ощутил. Он почувствовал её горький, металлический привкус — привкус распада. Он не создал время. Он выловил его первую, самую ядовитую секунду — ту самую, в которой вечность дрогнула. И из этой извлечённой, пульсирующей секунды-ампуты он вылепил Минерве. Не как сына — не как ангела. Как инструмент осознания. Минерве стал Временем для самого Шепфы. Его живыми часами, его мерой падения, его вечным напоминанием о том, что даже Бог теперь обречён смотреть вперёд и видеть — Конец. Минерве родился одновременно старым, познавшим конец еще до начала, и молодым, ибо был дитем мгновения. Его сутью стала эта секунда — застывший кризис, точка перелома. Он стал скитальцем между мирами, вечным свидетелем. Он видел первородных ангелов — чистые излучения воли Шепфы. И видел, что случалось с теми, кто «портился», кто проявлял негодность. С теми, кто начинал чувствовать: тоску по иному, сожаление, сомнение. Пока Шепфа писал Книгу Апокалипсиса — руководство по ликвидации мира, пережившего время, — тот был обречен на распад, превращаясь в холодную пыль. А потом появились люди. Существа, рожденные уже во времени — и самим Шепфамалумом, — дрожащие от страха перед ним и его Концом. И Минерве, вечный свидетель чужих мук, спустился к ним. Он являлся то древним пророком с кожей, похожей на высохшее дно океана времен, то юношей с глазами, в которых плавали осколки звезд. Он навестил Астрею, носившую во чреве дитя Баала, возжелал сойти с пути, как сошла сама Астрея. Утонуть в этом шуме чувств. Но не смог. Он был создан из секунды распада и мог лишь наблюдать за его течением. И тогда он совершил акт милосердного обмана. Он начал нашептывать. Пророкам в пустынях. Девам в храмах. Безумцам на площадях. Он направлял их дрожащие руки, чтобы те написали свою, человеческую Книгу Апокалипсиса. Со зверями из моря и земли, с печатями, трубами, всадниками на конях цвета крови и серы. Со Страшным Судом и Спасением для избранных. Это была великая, утешительная ложь. Она не имела связи с реальным, расчетливым концом от Шепфы. Но она давала людям чувство. Чувство, что они понимают. Чувство, что ужас имеет смысл, лицо и имя. Они ухватились за этот миф, как утопающие за соломинку. Гораздо позже Минерве нашёл её среди грязи и обломков, оставшихся после потопа. Еле живую младенческую плоть. Тельце уже отдавало синевой, губы были цвета грозовой тучи. Оно должно было умереть. Закон времени, закон смертных требовал этого. Но в ту самую секунду, на острие между последним вздохом и вечной тишиной, Минерве нарушил свой долг свидетеля. Он не воскресил его. Он сделал передачу. Вдохнул в умирающую плоть крупицу своей сути — ту самую Секунду. Он не дал ему жизни. Он дал ему другую форму существования. Сделал Лику своим подобием. Живым артефактом первоначального нарушения. Он поместил её на дикий небесный остров. Он был далек. Не отец. Всего лишь хранитель неудачного эксперимента. Он не учил её чувствовать — зачем чувства артефакту? Он лишь демонстрировал ей секунды. Как одно случайное слово, брошенное в горах, рождает лавину, сметающую город в долине. Как один взгляд может переломить судьбу. Она жила в вечном ожидании этих переломных секунд. Она не имела понятия о чувствах. Она знала цепь причин и следствий. И немую пустоту между звеньями. Её спуск на землю был падением в хаос. Она видела, как человек злился. Её анализ фиксировал: всплеск гормонов, учащение пульса, прилив крови к мышцам. Но это не объясняло, почему его лицо искажалось в конкретной, отвратительной гримасе, почему из горла вырывался звук. Почему в его глазах стояла не просто ярость, а боль, острая и живая. Она видела смех. Судорогу диафрагмы, выдох. Но отчего тогда пространство вокруг смеющегося человека искрилось, отчего другие тянулись к этому звуку, как к теплу? Ее собственное нутро, холодное и пустое, сжималось при этом в странном, болезненном спазме недоумения. Она не понимала. Поэтому она научилась копировать. Увидела улыбку — напрягла нужные мышцы. Услышала дрожь в голосе — имитировала её, играя гортанью. Это был изнурительный труд — строить личность из украденных масок. Её дар был насмешкой над этим. Она заранее видела, что через тридцать секунд человек протянет руку, чтобы ударить или погладить. Но она никогда не знала почему. Какая буря в груди, какая память, какая рана или надежда направляла его движение. Она видела рябь на воде, но была слепа к брошенному камню. Она была чужой. Для Минерве — напоминанием о его единственной слабости. Для Шепфы — пылинкой, не заслуживающей даже заточения. Для людей — пустым местом, которое странно отражает их самих. Чужая среди богов, чужая среди смертных. И её дар был никчемен. Он не подчинялся ей. Он не был идеален — лишь показывал ближайшее будущее, как тупое, неизбежное кино. Он не давал силы изменить. Он лишь давал время осознать. Осознать приближение ножа, тяжесть кувалды, холод щипцов в руках палача. Он растягивал каждый миг пытки в вечность предвкушения. Сейчас, когда в подвале снова скрипела дверь и она уже знала, как будут медленно, с хрустом, вывихивать ей челюсть, это знание прожигало ее насквозь. Она была вещью. Вещью, которая заживает. Удобной вещью. Ее можно было ломать снова и снова, бесконечно, наблюдая, как кости встают на место, а плоть срастается за часы, готовясь к новому разрыву. Ее страдания были предсказуемы. Ее боль — частью чьего-то расчета. Она была живым доказательством того, что даже самое чудовищное нарушение можно поставить на службу порядку. Самому простому и беспощадному порядку — порядку причинения страдания.

— На песке времен — кровавая роса — и вечный холод стали. —

Лика пробыла в плену недолго, но и во сне ясно видела: через полминуты решат её судьбу. Отобрать частицу Бога. Усмехнуться над той, что знала наперед, хоть и не было в этом толка. Веки тяжело открылись. Перед самым её лицом стояли ботинки Донован. Каин, стоявший рядом, бездушно рассматривал измученное тело бессмертной. Некоторые раны не успели зажить. Взгляд Лики запечатлел, как сгоревшая самокрутка упала на пол в маленькую лужицу — возможно, её же крови. Приоткрыв пустынные губы, Лика прохрипела, будто проклятие вновь настигло её. Превозмогая слабость в теле (регенерация, казалось, остановилась), она вскочила, уставившись на истязателей. — Они тут! — выкрикнула она, поборов сухость во рту, и взглянула на Каина, который нахмурился. — Кто? — недовольно спросила Донован, кидая бычок на пол. — Дефектная, — сквозь зубы проговорила Лика. В этот момент громкий удар издалека заставил Каина и Донован повернуться к двери. — Я никого не чувствую, — предупредил Каин, услышав, как истерически засмеялась Лика. — Я её тоже не чувствую, но она тут, — сквозь смех сказала Лика, всматриваясь, как Донован повернулась к ней. — Она? Очередная бессмертная? — цокнула языком Донован, тяжело вздохнув. — И кто она? Лика прищурилась, обреченно улыбнувшись, и пожала ободранными плечами. — Не знаю. Но дефектная, — взглянув на Каина, прошептала Лика. В тот же миг она почувствовала всплеск энергии — Авель распахнул дверь. — Бессмертные тут! Среди них бывший советник! — выкрикнул он, резко опустив взгляд туда, где была Лика. — Я её не чувствую… Куда она делась? Донован, отвлекшаяся на Авеля, резко повернулась назад — Лики там уже не было. Бросив: «Найти её!» — Донован выбежала из камеры. За дверью уже гремело оружие — военные спешно вооружались. Лика, которая только недавно была перед ними, очутилась на заснеженной горе. Повернувшись к незнакомому бессмертному, она увидела, как к ним приземлился Мальбонте и кивнул своему спутнику. — Боги, — простонала она, закатив глаза при виде первого метиса. — Спрашивать, какой выгоды вы от меня хотите, бесполезно, верно? Почуяв странную слабость во всем ещё не зажившем теле, Лика обернулась навстречу порыву ветра, от которого волосы прилипли к лицу. Спешно убрав волосы с глаз, она прищурилась, увидев бессмертного с сигаретой. Заторможенно повернувшись к Мальбонте, она подняла бровь и указала пальцем на Голода. — Всадник?!