Часть 3

Ночь накрыла город свинцовой пеленой, и туман, словно сообщник темноты, поглотил улицы, стирая границы между реальностью и кошмаром. Джису шла, не чувствуя под ногами брусчатки. Её мысли путались, натыкаясь на один и тот же вопрос, от которого закипала кровь: За что? Она видела это в его взгляде — не просто холод, а нечто более глубокое и личное. Ненависть, выдержанная в ледяном спокойствии, острее и опаснее любой ярости. Дом не стал убежищем. Воздух в гостиной был густым и напряженным. Брат сидел, сгорбившись, а напротив него, в кресле, будто выросшем из теней, расположился он. Мин Юнги. Он не делал лишних движений, но его присутствие заполнило собой всё пространство. Взгляд, тяжёлый и пристальный, встретил её ещё в дверях, словно он ждал этого момента, высчитывал его. — Джису, — произнес он её имя без всякой приставки, без эмоций. Просто констатация. Звук его голоса, низкого и ровного, прополз по коже мурашками. Она застыла на пороге, чувствуя себя мышью в лапах у кошки, которая не спешит сжимать когти. — Что ты здесь делаешь? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим. Сокджин нервно вскочил, пытаясь встать между ними, но Юнги лишь скользнул по нему равнодушным взглядом. — Я пришёл за ответом, — парировал Юнги, его пальцы всё так же лениво водили по холодному металлу браслета на запястье. — Слишком скоро. Ты сам сказал — до завтра. — Я передумал. Нетерпение — мой грех. — Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, но глаза остались ледяными. Он медленно поднялся, и Джису инстинктивно отступила на шаг. Этот жест, казалось, его позабавил. — Бегство — не вариант. Ты это понимаешь. Она сжала кулаки, чувствуя, как гнев пробивается сквозь страх. —Я не собираюсь бежать. Я пытаюсь понять. Почему я? Почему эта... ненависть? Он приблизился. Теперь она видела каждую ресницу, обрамляющую его тёмные глаза, читала в них ту самую смесь отвращения и одержимости. — Ненависть? — тихо переспросил он, как будто пробуя слово на вкус. — Возможно. Но разве это важно? Чувства — роскошь, которую не все могут себе позволить. Твоя семья — нет. — Юнги, хватит! — голос Сокджина дрогнул. Юнги проигнорировал его, не отрывая взгляда от Джису. —Ты ищешь смысл, логику. Но её нет. Есть только воля. Моя воля. А твоя задача — подчиниться. Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось её щеки. Мир сузился до пространства между ними, наполненного тишиной, что была громче любого крика. — Завтра, — прошептал он, и это прозвучало как приговор, — ты скажешь «да». Потому что единственная альтернатива — это падение. А твоя семья и так уже на дне. Он повернулся и ушёл так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь запах дорогого парфюма и вкус стали на её языке. Дверь закрылась. Сокджин рухнул на диван, закрыв лицо руками. —Прости, Джу... Я не знаю, как нас из этого вытащить. Джису смотрела на запотевшее от ночной влаги окно, за которым царил безразличный туман. Страх медленно отступал, уступая место странному, леденящему спокойствию. — Его не остановить, — тихо сказала она, больше себе, чем брату. — Он смотрит на меня не как на человека. А как на трофей. Или на оружие. *** Слова слетели с её губ — и повисли в воздухе, будто ломкие кристаллы льда. Тишина после них была оглушительной. Джису редко ощущала собственное тело так чётко: как холод впивается под кожу, как сердце бьётся слишком быстро и слишком сильно, как пальцы дрожат — не от страха уже, а от того странного, выматывающего спокойствия, которое приходит, когда боль перешла критическую точку. Иногда человек перестаёт чувствовать не потому, что ему стало лучше. А потому что хуже уже некуда. Сокджин поднял на неё взгляд — покрасневший, виноватый, сломленный. — Трофей…? Оружие? — прошептал он, будто это слово ранило его не меньше, чем её. — Джи… он не имеет права… — Он считает, что имеет, — перебила она. В её голосе не было ни крика, ни истерики. Только сухая, обжигающая ясность. — И самое страшное — мир вокруг с этим согласен. Брат отвернулся, сжал пальцы в кулак так сильно, что побелели костяшки. За окном темнота только сгущалась. Улица казалась пустой, заброшенной, словно город сам прятался от того, что происходило в этих стенах. Джису подошла к окну и провела рукой по запотевшему стеклу. Осколки света от редких фонарей отражались в каплях, как в разбитых зеркалах. Она видела своё отражение — расплывчатое, искажённое. Точно такое же, как её жизнь сейчас. — Я думала, ненависть — это барьер, — сказала она тихо, глядя куда-то в туман. — Что она не даст ему приблизиться. Не даст… захотеть меня. — Джу, он не имеет— — Но ему это не мешает, — снова перебила она. — Ненависть для него — инструмент. Он может смотреть на меня так, будто я ему отвратительна, и при этом… хотеть ровно настолько, чтобы не отпустить. Сокджин сжал губы, не находя слов. А она продолжала: — И самое ужасное — он это знает. Он играет этим. Наслаждается. Её плечи вздрогнули. Она не плакала. Плакать было уже поздно. Но в глазах блеснуло что-то опасное — не страх, не отчаяние, а тонкая, почти незаметная ниточка ярости. Не такой, что толкает к крику. А такой, что замирает внутри и ждет момента. --- Когда брат ушёл на кухню, пытаясь спрятать собственное бессилие хоть за каким-то делом, Джису осталась одна в гостиной. Точнее — один на один со своим будущим. Она попыталась представить утро. Его приход. Его взгляд. Его тихое «ну?», от которого у неё по коже пробегала дрожь. И — своё «да». Слово, от которого внутри всё холодело. В какой-то момент тишина стала настолько плотной, что она могла слышать собственное дыхание. Она обняла себя руками, пытаясь согреться — но холод был не снаружи. Он был внутри. --- — Юнги не просто опасен, — вдруг произнёс Сокджин из дверного проёма. — Он… Я видел его раньше. До всего этого. Джису повернула голову. Медленно. Осторожно. — Когда? Почему ты мне не сказал? Брат прошёл в комнату и опустился рядом на подлокотник дивана. Лицо у него было серым, как пепел. — Когда студия только начинала рушиться… он приходил. Разговор был жёсткий. Не как сегодня. Хуже. И… он тогда сказал фразу, которую я до сих пор помню. Джису затаила дыхание. — Какую? Сокджин проглотил комок в горле. — «Ты можешь не доверять мне. Но ты будешь бояться потерять то, что я захочу». Джису почувствовала, как ледяная рука сжала её сердце. — Значит… он хотел студию? — Нет, — брат покачал головой. — Студию он мог бы забрать и без нас. Ему было нужно что-то другое. Или кто-то. Он посмотрел на неё с такой скорбной ясностью, что у неё перехватило дыхание. — Он тогда спросил о семье, — выдохнул Сокджин. — О тебе. Туман за окном будто стал гуще. Мир — тише. Воздух — холоднее. Джису не сразу поняла смысл услышанного. А когда дошло — стало трудно дышать. — Он знал меня? — медленно, по слогам спросила она. — Ещё тогда? Брат отвёл взгляд. — Джу… он наблюдал. Он… выбирал. --- В этот момент она окончательно поняла: Ненависть Юнги к ней не случайна. Она вырастала долго, как тень за спиной. Годами. Но вместе с ненавистью росло и другое — странное, тёмное, притягательное, разрушительное. Одержимость. — Значит, — прошептала она, — он пришёл не спасать студию. Он пришёл… за мной. И впервые внутренняя дрожь сменилась не страхом, а чем-то другим. Жестоким. Ясным. — Если он смотрит на меня как на трофей, — холодно произнесла она, — то он очень сильно недооценивает, кого выбрал. И туман за окном будто дрогнул, отражая её новый, опасный настрой. ---