Часть 1. «Буханка хлеба»

      Я стояла у подъезда, нервно теребя в укутанных варежками руках ключи от папиной машины. На улице хлопьями валил снег, плавно опускаясь на крыши старых потрепанных домов, где-то впереди мигал фонарь и скрипели качели, поддавшиеся силе бессовестного зимнего ветра. Во всех домах осталось только два горящих окна, я посчитала: время было совсем позднее. — С сумками все? — спросил Дима, захлопывая багажник автомобиля. — Да, — кивнул отец, оглядевшись по сторонам. Выражение его лица было одновременно и растерянным, и уверенным. — Вручи сестре рюкзак, не надорвется.       Дима протянул мне вместо рюкзака пакет полегче, молча забирая ключи от машины. Я глубоко зевнула, из последних сил стараясь не уснуть прямо здесь. Долгая дорога давала о себе знать. — Лен, возьми ключи у меня из внешнего кармана сумки, — сказал папа.       Мама выполнила просьбу, однако практически сразу нахмурилась. — А где ключ от подъезда? — спросила она, перебирая в руках сцепку ключей. Его там и правда не было.       Я свела брови к переносице, в который раз проклиная этот чертов год. Еще начаться не успел, а уже такое…       Пока мы втроем пытались найти другие ключи в папиной сумке, Дима открыл подъезд сам: просто потянул за дверную ручку. Я несколько раз моргнула, не понимая. Такое бывает? — Ну, значит проходной двор… — сказал себе под нос папа, первым заходя в подъезд.       Дима закрыл машину, подогнал меня вперед и зашел в подъезд последним. Внутри было жутко: пару мигающих на все пять этажей лампочек задыхались от лежавшей на них пыли, зеленая краска во многих местах отошла от стен, а штукатурка осыпалась на пол. Мы поднялись на четвертый этаж и, после поворота ключей в замочной скважине, зашли в квартиру, кое-как найдя в темноте выключатель. Я выдохнула еще холодный воздух из легких, стараясь осознать ситуацию и понять, что я нахожусь не во сне. — Мы дома, — сказал папа, бросив чемоданы на пол. — С Новым Годом.       Я ему не верила: мой дом остался в Москве. В глазах почему-то неприятно защипало.

***

      22 января       В жизни каждого человека наступает момент, когда все переворачивается с ног на голову. И все это происходит именно тогда, когда ты к этому ну совсем не готов.       Еще три недели назад мы с семьей дружно готовились отмечать Новый Год, наконец провожая старый, високосный. Папа получил новую должность, маму повысили на работе, брат хорошо сдал сессию, я отлично закончила четверть. Все было идеально ровно до утра тридцать первого декабря.       В эту субботу папе срочно позвонили по работе и попросили приехать. Я помогала маме нарезать салаты, когда он вернулся домой взволнованный и нервный. Ничего не объясняя, он просто приказал всем собирать вещи первой необходимости и собираться. Мы бросили все, как было: мебель, большинство продуктов, уже наряженную елку, технику. Выходя из нашей уютной четырехкомнатной квартиры в приличном районе Москвы, я даже не могла подумать, что вижу ее, может быть, последний раз.       Мы ехали десять часов, лишь пару раз остановившись на заправках. Часа через два папа созрел и рассказал маме с братом причину нашего отъезда, пока я прикидывалась спящей. Один из предводителей ОПГ Москвы, которого папа посадил в тюрьму, сбежал из нее. И многочисленные угрозы расправы, адресованные моему отцу, звучали каждый божий день на протяжении двух лет. Все понимали, что долго ждать он не будет.       Квартиру в Казани мой папа не выбирал: ненавидел этот город за повышенный уровень преступности. Дали то, что было. Двушка с типичным для нашего времени интерьером, с кое-где облезшими стенами, ненадежным потолком, сломанным унитазом, ржавыми кранами и кроватями без матрасов. После условий, в которых мы жили, за три недели в этом месте я поняла, что будет непросто привыкнуть к новому месту.       Осознание произошедшего пришло дня через два, когда я увидела курящего на балконе отца рано утром. Я вышла попить воды и увидела его с сигаретой в руках: взгляд пустой, направленный куда-то вниз. Нос и уши слегка покраснели от мороза, куртка, накинутая на майку не особо спасала. Рядом, на подоконнике, валялись уже три пустые пачки сигарет. Тогда во мне что-то поломалось: я думала, папе все по плечу.       Нам пришлось выкручиваться. В Москве у нас с братом были свои собственные комнаты — теперь их не было. Мы с мамой ютились на кровати в спальне, Дима и папа — на раскладном диване в зале. Первое время мне вообще все это казалось каким-то сном, думала, что скоро проснусь и пойду гулять с Наташкой на улицу, с Сашей опять посмеемся с чего-нибудь на перемене в школе, а мама вечером приготовит вкусный ужин. Реальность оказалась иной.       Денег, которых у нас, наверное, всегда было в избытке, сейчас не было вообще. Все средства тратились на срочный ремонт и мебель, уже оставшиеся — на еду. Работы у родителей, естественно, пока еще не было, поэтому деньги уходили безвозвратно. Ощущение безопасности пропало, а в голове был только белый шум. Я впервые увидела, как мама плачет: ночью, тихо, чтобы никто не заметил. И мне тоже хотелось плакать, как никогда.       Родители отправили меня в ближайшую школу и брата в городской университет через два дня, в среду. Благодаря папиным связям нас обоих взяли в середине учебного года, особых проблем не возникло: отец постарался как можно быстрее продолжить наше обучение. Наверное, чтобы мы меньше сидели здесь…дома, меньше думали обо всем произошедшем. У меня это плохо получалось, у Димы — понятия не имею.       Он был старше меня на три года, выше на тринадцать сантиметров и, по его мнению, умнее раз в пять. Старший брат с моим мнением не считался как в мои восемь, так и в пятнадцать лет: его совершенно не волновали мои слова, просьбы, обиды. Он просто существовал рядом со мной и помогал в те моменты, когда считал, что мне нужна эта помощь. У нас были плохие отношения, совсем не такие, которые описываются в большинстве книг: мне кажется, что Дима меня не любит. Нет, он никогда не обзывал, не бил меня, но и теплоты с его стороны я никогда не замечала. И меня это сильно обижало. Когда Наташке ее старший брат покупал мороженое каждый день и проводил с ней много времени, мой в свою очередь запирал меня в комнате, пока родителей не было: узнал, что я иду гулять с мальчиком, который ему не нравится.       Родителей волнуют наши отношения. Мама пыталась говорить и со мной, и с Димой, но никто из нас, кажется, слушать не хочет. Папу больше волновало, что брат дома почти не бывал. В последние два месяца, как раз после своего совершеннолетия, так совсем от рук отбился. Постоянно на улице пропадал, домой только ночевать приходил, и то не всегда. Возможно это его своеобразный протест: отец запретил ему поступать в Питер. Почему? Не знаю. Дима тогда взбесился, они поругались, едва до драки не дошло. Но потом все как-то успокоилось. Сейчас брату не с кем было гулять. Как и мне.       Говоря о школе: я поступила в обычный класс с неплохими ребятами, даже успела подружиться с парой девочек. Школа тоже была обычная, старая, с обваливающейся штукатуркой. Чем-то была похожа на наш подъезд. Дима тоже вроде бы родителям на университет не жаловался, все было в порядке, как и у меня. Ну, или он просто врал.       А выходные тем временем близились к своему концу. Я сидела за кухонным столом и доделывала черчение, раз за разом смахивая катышки от ластика на пол. Рабочие столы должны были привезти только на следующей неделе, поэтому приходилось делать домашнее задание на кухне. Мама стояла у плиты и уже в который раз варила щи: третьи за эту неделю. Я их терпеть не могла. — Жень, только попробуй опять щи не есть, — повернулась ко мне мама, встретившись со мной взглядами. — Мам, ну я их с детства не ем, — надулась я, глубоко вздохнув, — нет ничего другого?       Мама застыла на пару секунд, видимо, собираясь с силами. Я что-то не так сказала? — Нет, — спокойно ответила она, — только щи. Не будешь же ты один бульон на обед пить? Итак вон… Похудела ты сильно. — Не знаю, — протянула я и сделала глоток воды из стоящего рядом стакана, неосознанно пытаясь утолить голод. Сказал бы мне кто-то месяц назад, что у нас не будет хватать денег на еду — не поверила бы.       Мама поджала губы и отвернулась, продолжая медленно мешать уже давно сварившуюся капусту в кастрюле. — Ты лучше вот что, — вдруг что-то вспомнила она, поворачиваясь обратно, — сходи лучше за хлебом. Денюжка на тумбочке в прихожей лежит, иди прогуляйся, хватит сидеть. Сдачу только взять не забудь, мы пока не разменивали крупные купюры, за мебель нужно будет заплатить. — А можно я шоколадку куплю? — мечтательно улыбнулась я, подрываясь с места. Во рту моментально скопилась слюна. — Давай попозже, — внезапно отказала мне мама: я совсем не ожидала этого, — Жень, с деньгами устаканится все, мы с папой на работу выйдем и тогда купим тебе шоколадку. Хоть десять. А сейчас потерпеть надо. — Хорошо.       Я уже без прежнего энтузиазма пошла в спальню, глянув на темнеющее небо за окном. Надела теплые, почти спадающие с меня гамаши под домашнюю юбку, вязаную кофточку и вышла в прихожую. Там надела свои новые, подаренные на день рождение несколько месяцев назад, кожаные ботиночки с мехом, длинное теплое пальто в клеточку, шарф, варежки и шапку, положила в карман пальто лежавшие на тумбочке десять рублей и вышла из квартиры.       Пока дошла до магазина, кругом уже совсем стемнело. Снег приятно скрипел под ногами, щеки слегка замерзли и наверняка покраснели. Я зашла в магазин возле автобусной остановки, обстукивая ноги от прилипшего снега. Внутри зазвенел дверной колокольчик, а в нос ударил запах всего подряд: масла, хлеба, конфет, мяса и молока. — Ну-ну-ну, куда!       Я вздрогнула всем телом, поднимая взгляд на продавщицу. Крупная женщина средних лет угрюмо смотрела на меня, уперев руки в бока. Мне понадобилось около трех секунд, чтобы понять причину ее недовольства. — Еще бы на столе у меня тут ботинки свои чистить стала! Как не стыдно! — продолжила женщина, мотая головой. — Что за поколение! Одни воруют, другие мусорят, третьи вон че… — Извините, — растерялась я и, отряхнув обувь от снега уже на улице, зашла обратно. — Можно хлеб? — Можно теперь, — ответила продавщица, положив на столик передо мной буханку ароматного, еще теплого черного хлеба. — Пятнадцать копеек.       Я сглотнула скопившуюся во рту слюну и протянула женщине купюру, не отрывая взгляда от буханки. Продавщица странно на меня посмотрела и тяжело вздохнула, будто я ей жизнь испортить успела, и начала копаться в кассе. — Помельче нет, девушка?       Я покачала головой. Та опять глубоко вздохнула, высыпая на стол добрую гору монет. — Пожалуйста, приходите еще, — небрежно кинула она и отвернулась. — Спасибо.       Я собрала деньги и положила их в карман пальто, быстро взяла буханку и почти бегом покинула магазин. Ощущения были не из приятных: такая ситуация со мной произошла впервые. Что я ей такого сделала? Родилась на сорок лет позже? Плохие мысли ушли тогда, когда в нос ударил запах свежего хлеба. Я блаженно закрыла глаза и жадно откусила хрустящую корочку, от которой тут же понесся пар из-за разницы температур. Наверное, это был самый вкусный хлеб в моей жизни.       Совсем расслабившись, я особо не следила за тем, куда иду. Вроде туда, а вроде и нет… Мне было это как будто не особо важно. Главное — хлеб, лежавший у меня под мышкой куртки. Однако, повернув за угол, я не заметила дома, который ожидала увидеть. Вместо него передо мной была хоккейная коробка, внутри которой — пару десятков людей. Интересно. Что здесь происходит?

***

      Свет одного из пары фонарей улицы падал прямо на появившуюся из-за угла девчонку. Она неподвижно стояла около одного из домов, внимательно разглядывая людей во дворе. Ей было интересно: для чего они все здесь собрались? Она довольно смешно смотрелась издалека: среднего роста, лица почти не видно из-за объемной шапки с шарфом, из-под длинного толстого пальто выглядывали аккуратные ботиночки, а под мышкой — буханка черного хлеба, от которой осталось только две третих части.       Они заметили ее еще минут пять назад: ходила кругами и ела хлеб, будто специально не уходя с их двора. Но теперь начали подозревать — чья она? Что надо здесь? Зачем смотрит? — И че встала? — сделал пару шагов в сторону девочки один из парней, растолкав мальчиков помладше. — Зима, знаешь ее? — Да первый раз вижу, сказал же, — фыркнул второй, поравнявшись с парнем в голубой кепке, — разъездовская небось, пойдем выясним. Спугнем если че. — Ждем! — крикнул первый, обращаясь к остальным.       Они вдвоем быстрым шагом двинулись в сторону девочки. Женя на пару секунд застыла на месте, заметила их: что делать? Бежать от них, бежать на них, стоять на месте, прятаться — что делать?! Она не успела выбрать: инстинкт самосохранения сработал быстрее. Едва парни сократили дистанцию, как она сорвалась с места и со всех ног рванула куда-то во дворы. Думать времени не было, бежала туда, куда глаза глядят. — Сука! — раздалось сзади сразу перед скрипом вылетающего из-под мужских кроссовок снега. Они побежали за ней, и Женя знала, что оторваться не сможет.       Примерно через тридцать секунд нечестной погони кто-то схватил девочку за меховой воротник пальто: голова осталась где-то сзади, а ноги, не успевшие затормозить, на долю секунды взлетели вверх и больно ударились об ледяную землю. Хлеб отлетел в сторону, из карманов посыпались монеты. Женя схватилась за руку незнакомца, зашипев от боли, стала вырываться и кричать: так ее учил папа. — Пожар, пожар! — орала как не в себя она, надеясь, что совет отца сработает.       Песня играла не долго. Второй парень зажал ей рот ее же шапкой, которую мгновение назад снял с головы девочки. Каштановые наэлектризованные волосы неаккуратно рассыпались по плечам, но она не переставала сопротивляться. «Что сейчас будет? Меня убьют? Изнасилуют? Закопают прямо здесь?» — думала Женя, уже прощаясь с жизнью. — Да успокойся ты уже! — тряс ее парень, все еще державший ворот пальто. — Ничего мы тебе не сделаем, просто успокойся! Иначе хуже будет!       Женя не знала, что он подразумевал под словом «хуже». Она впервые столкнулась с уличными преступными группировками, до этого слышала о них только из уст отца, который был милиционером. В Москве, в их районе, круглосуточно было тихо и безопасно, постоянно дежурили правоохранительные органы, можно было гулять даже ночью. Никто никого не трогал, ни за кем не гнался. Здесь же — творилось что-то ужасное, незаконное, противоестественное ей. Женя почувствовала себя загнанным в клетку с волками зайцем, которого вот-вот разорвут на куски. Страхом была пропитана каждая клеточка тела, ее колени дрожали, а по ледяным щекам уже во всю лились едва заметные на морозе слезы.       Она перестала брыкаться, но руку от незнакомца не отпускала. Парни подняли ее с земли, поворачивая к себе лицом. Женя смотрела на них как на убийц, страшно испуганными глазами, не особо фокусируя взгляд. — Хорош реветь, — фыркнул брюнет, крепко держа ворот ее пальто, — убирай свои девичьи слезы.       Она крепко встала на ноги, вытирая варежкой свободной руки еще не замерзшие соленые капли, однако взгляд поднять не могла: боялась. — Турбо, да отпусти ты ее, она щас в обморок грохнется, — не выдержал парень в черной шапке, махнув рукой. — Удерет же опять, я че, собака гончая? — Да не удерет, че ты, не видишь ее? Отпусти.       Брюнет резко ослабил хватку, а Женя в свою очередь быстро отдернула свою руку. Она начала оглядываться по сторонам в поисках шапки, однако, увидев ее в руках первого парня, нервно сглотнула. — Ну хорош уже, глаза подними, — не выдержал парень в черной шапке, взяв девочку за плечо. Даже через толстое пальто он почувствовал, как она дрожала.       Женя аккуратно подняла взгляд, смотря то на одного, то на другого парня. Выглядели они старше ее года на три-четыре, наверное, Димины ровесники: особо не было видно, темно везде. Она стала глядеть из стороны в сторону, в надежде увидеть знакомый дом или прохожего, но увы: на улице было пусто. — Ты откуда? — спросил брюнет, засунув руки в карманы джинс. Выглядел он недружелюбно, впрочем, не лучше второго. — От-тсюда, — без лишней мысли ответила Женя дрожащим голосом. — Ты прикалываешься? Или страх потеряла? — разозлился тот. — С какого ты района, спрашиваем последний раз. — Пресненский, — по ошибке из-за страха назвала свой старый района девочка.       Парни залились хриплым смехом, пару раз переглянулись и снова стали серьезными. Уже совсем серьезными. — Малая, ты проблем хочешь? Или думаешь мы из тебя не выпутаем, кто такая, откуда здесь? — начал запугивать парень в черной шапке, усилив хватку на плече, и слегка потряс ее. — Не н-надо пожалуйста, — на грани истерики попросила Женя, — я отсюда, с этого ну… района, я просто забыла, как он называется. — Не знаешь района, в котором живешь? — Знаю, я… я забыла просто, говорю же, я не так давно здесь. — Хорошая отмазка, — вскинул брови парень в черной шапке, — где живешь тоже забыла? — Да. Я… я в магазин вышла, заблудилась… — А чего вокруг коробки бродила? — нахмурился брюнет. — Все ходила, ходила, потом остановилась и зырить начала. Откуда нам знать, что ты не разъездовская? Или еще чья похуже. С кем ходишь? — Пацаны, хорош, — раздался мужской голос сзади парней.       Женя не поверила своим глазам: думала, ей показалось. Прямо перед ней стоял Дима: в своих ботинках, синих джинсах, черной кожаной куртке, теплой шапке и с рюкзаком: видимо, только приехал с университета, им сегодня поставили дополнительные. В свободной руке он держал авоську, в ней — бутылка молока и банка сгущенки. Старший брат не баловал Женю, но сгущенку со стипендии приносил каждый месяц. Она ее очень любила. — Еще один, поразвелось, блять. Откуда взялся? — подошел к нему брюнет, оглядывая Диму с ног до головы. — Вали отсюда, пока в фанеру не прописали. — Я не при делах. Девочку отпустите, не по-мужски это. — А мы с ней че, что-то неприличное делаем? — усмехнулся парень в черной шапке, продолжая держать Женю за плечо. Она смотрела на брата молящими глазами, но он взгляда на нее не поднимал: был сосредоточен на другом или, вернее, на других. — Сестра это моя, пацаны, отпустите. Дайте ей уйти, мы с вами разберемся. — Так она заблудилась, как сама домой пойдет? — вскинул брови брюнет, пожав плечами. — А тебя мы с ней не пустим, убежишь с сеструхой. — Вернусь, — уверенно сказал Дима, — слово пацана. — Да какой ты, мать его, пацан? — рассмеялся парень в черной шапке. — Чушпан ты, ей богу чушпан. — Ну и как из ситуации выходить будем? — спросил Дима, пошире расставив ноги и опустив рюкзак с авоськой на землю. — А щас увидишь.       Дима не успел ответить, как правое крыло носа резко обожгло ударом. От неожиданности он едва устоял на ногах, однако следующий удар был за ним. Брат Жени состоял в своей, Московской группировке, хотя назвать это «группировкой» было сложно. Это не была ОПГ, нет, просто компания ребят, гуляющая, курящая и пьющая вместе. Они не избивали людей, не грабили, не приставали: просто все знали, что на этом районе они хозяева, а доказывать свою силу было некому. Драться Дима практически не умел, только грушу дома бил время от времени, да с парнями ради веселья, не всерьез.       Он ответил тем же ударом левой по лицу, соперник этого явно не ожидал. Брюнет взбесился и бросился на Диму. Женя вскрикивала с каждым ударом, хотела кинуться к брату, но второй парень в черной шапке крепко держал ее за руки. — Отпусти! Отпусти сейчас же! — извивалась девочка, уже крича от отчаяния. — Не трожь его, слышишь?! Ты, отойди от него! Отпусти! — Дура, убьют же! — кричал в ответ державший ее парень. — Ничего он с ним не сделает!       Отсутствие опыта у Димы сыграло ключевую роль. Брюнет повалил его на землю и, заблокировав руки, стал бить его по лицу: раз, два, три… Женя насчитала шесть ударов, прежде чем он остановился. — Сукин сын, — выругался тот, встав с земли и выплюнув кровь. — Зима, врет поди, что не при делах. Кабан здоровый.       Брюнет отряхнулся от снега, наклонившись к Диме: тот в свою очередь перевернулся на бок и схватился за грудь, выхаркивая изо рта кровь. — И чтобы не появлялся здесь больше, понял? — фыркнул первый. — Перебор, Турбо, — покачал головой второй, глянув на Женю. — Девчонка в истерике уже. — Да он вцепился как резаный, че я сделать мог? — развел руками он, выпрямившись. — Не сдохнет.       Женя практически сорвала голос на морозе, пока кричала и звала на помощь. Волосы окончательно растрепались, разорванный на две части шарф валялся на снегу, сил уже совсем не осталось. Она опустилась на колени и тихо заплакала, прикрывая лицо ладонями в варежках, когда второй парень наконец отпустил ее плечо.       Парни забрали авоську с молоком и сгущенкой, подняли деньги с земли и взяли Димин рюкзак, оставили только уже заледеневший надгрызенный хлеб, лежавший в сугробе. Женя собрала волю в кулак и подползла на четвереньках к все еще лежавшему на земле брату, стараясь успокоиться. — Дим, Димочка… — повторяла она, словно молитву, — вставай, пожалуйста, пойдем домой. Они ушли, Дим, все хорошо, пойдем домой, пожалуйста, пошли уже домой…       Минут через десять, еле передвигая ноги, Женя с Димой двинулись в сторону дома. Парень в черной шапке по кличке Зима проследил, чтобы дошли они в этот раз без происшествий. Улица улицей, а девчонку жалко. Что-то ему подсказывало, что и правда не помнит она просто этот чертов район. Отпустить надо было ее и все. Решил, что обсудит эту ситуацию с Турбо потом, не по-пацански получилось. Совсем.       А брюнет по кличке Турбо, как раз таки избивший Диму, возвращался к хоккейной коробке. По дороге он приложил к окровавленным костяшкам рук снег, едва слышно шипя от ноющей боли. Шапку девчонки спрятал во внутренний карман куртки: забрал зачем-то. Возвращать он ей ее, наверное, не собирался. Наверное.