Часть 2. «Дом двадцать шесть»

— Господи! — резко выдохнула Елена Вадимовна, открыв входную дверь квартиры. Она схватилась за сердце и сделала пару шагов назад, зажав рот ладонью.       Старший сын держался левой рукой за стену — с трудом стоял на ногах, затуманенный взгляд был направлен в пол. На его лице еще не застыла алая кровь, губа и нос были разбиты, а под глазом — свежий опухший фингал, пока не успевший потемнеть. Рядом с Димой, тоже не поднимая глаз на мать, тряслась младшая дочь, изо всех сил стараясь физически поддержать брата. Ее волосы были похожи на один большой клубок тонких ниток, нос, щеки и уши покраснели на морозе от холода: теплой шапочки на ней не было. В Жениных глазах застыл тихий ужас, на потрескавшихся губах — немой крик.        Мать смотрела на своих детей и не узнавала их. В ее голову полезли дурные мысли: начиная от драки между ними, заканчивая изнасилованием. Ее внезапно ослабшее тело подхватил вовремя подошедший муж, сразу сажая жену на табуретку в прихожей. Его темные, как смоль, глаза бегали от сына к дочери, от дочери к сыну и почти заслезились. Однако он быстро взял себя в руки, не показывая слабину: нельзя, не при детях.  — Боже, — вздохнул он, не находя подходящих слов, — О Боже…

***

      Я сидела на краю кровати в спальне, перебирая пальцами кончики уже расчесанных волос. Холодный воздух из приоткрытой форточки не давал окончательно уйти в себя, вселяя в меня рассудок и хоть какие-то здравые мысли. Я старалась думать о чем-то хорошем, но пока, если честно, не очень хорошо получалось. Получалось думать только о том, что, наверное, навсегда оставило отпечаток в моей памяти. Перед глазами мелькали лица хулиганов: их голоса, дикие глаза и самоуверенные ухмылки. В этих парнях было столько ненависти, жестокости, эгоизма и равнодушия… Я никогда раньше не видела подобного, я даже не могла вообразить, что люди на такое способны. Если их вообще можно назвать людьми.       Я посильнее обхватила себя руками, продолжая медленно покачиваться из стороны в сторону. Застывшие на полпути к глазам слезы так и норовили выйти наружу. — Ты заболеть хочешь? — раздался сзади слегка уставший Димин голос.        Прихрамывая, брат подошел к окну и закрыл форточку, направляя взгляд на меня. Я подняла на него глаза, но тут же опустила, едва увидев разбитые костяшки пальцев. Мне было сложно на него смотреть, очень сложно.       Дима сделал глубокий вдох, тяжело сев на кровать рядом со мной. Секунд тридцать собирался с мыслями, а потом заговорил. Тихо, спокойно, ровно. Как всегда. — В университете я повздорил с однокурсником, мы подрались. Ты увидела меня по дороге в магазин и помогла дойди до дома, шапку с деньгами потеряла.        Я прекратила качаться на месте, медленно переведя на брата взгляд. Только что полученная информация все еще переваривалась у меня в голове: мне послышалось? — Что? — шепотом спросила я, слегка выпрямившись: накинутый на плечи плед моментально скатился по спине вниз. — Так я сказал родителям, — как само разумеющееся, произнес брат. — Придерживайся этой версии.        Когда мы вернулись с улицы, Дима велел мне идти в спальню, а сам он остался разговаривать с родителями: мол нечего мне уши греть. Теперь понятно, почему он отправил меня в другую комнату.  — Почему? — уже громче возмутилась я, подрываясь с кровати. — Эти… Эти отморозки, они избили тебя, они украли твой рюкзак, деньги, продукты, Дима, о чем ты говоришь? Они должны быть наказаны. Зачем врать родителям, ты что, их прикрываешь? Или это твои новые друзья!? — Прекрати истерить, успокойся, — встал следом за мной он, чуть дернувшись от явной боли в левом боку. — Хватит мне указывать! Надоело!        Наверное, впервые за свои пятнадцать лет, я повысила голос на Диму. Брат стоял неподвижно, глаза выражали удивление, злость, возможно, даже ярость. Я никогда не психовала, никогда всерьез ему не перечила, но сегодня терпение достигло своего предела, я сорвалась. Адреналин хлынул в мою кровь, заставляя сердце биться все чаще и чаще, дыхание участилось, стало тяжелым, словно камень. Возникло желание разбить что-нибудь ненужное. — Я сейчас же все расскажу родителям! — выкрикнула я, быстрым шагом выходя из спальни. — Мы пойдем в милицию, мы напишем заявление, снимем побои! Мам, пап!       Я выбежала на кухню, однако там никого не было. Ни в зале, ни в прихожей — тоже. Дима вышел из спальни и молча наблюдал за тем, как я ношусь по нашей новой крохотной квартирке и истерично зову родителей.  — Где они!?  — Они уехали за мебелью. Женя, успокойся. — Ты врешь, они где-то здесь, я должна сказать правду. Папа не учил нас лгать, что с тобой, Дима? — Я сказал успокойся. — Я сейчас  же пойду и напишу заявление в полицию! — решительно сказала я и побежала в сторону прихожей, на ходу накидывая свое пальто.       Второй ботинок выпал из моих рук, когда Дима взял меня под мышки и потащил в зал. Я снова была на грани, психика уже просто не выдерживала этот чертов день.  — Отпусти! Отпусти меня! — начала плакать и кричать я, прямо как пару часов назад, на улице. Только вместо рук парня в черной шапке были родные ладони. — Дима, как мы теперь будем… Как…        Он прижался спиной к одной из стен, крепко обхватывая меня руками сзади. Его мужских сил уже тоже не хватало на сегодняшний день.  — Дима, мне было так страшно, — уже зашептала я, окончательно выдохшись. — Он тебя так сильно бил, а я… я смотрела и ничего сделать не могла. Дим, прости… — Все будет хорошо, слышишь? — также тихо сказал он. — Жень, так надо, понимаешь? Скоро все будет хорошо, я тебе обещаю, все будет хорошо, потерпи немного.  — Я домой хочу, — всхлипнула я, закрыв мокрое от слез лицо ладонями. Брат расслабил руки, вместе со мной плавно стекая по стене на пол. — Теперь наш дом здесь, Жень.       Возразить сил уже не было. 

***

      24 января       Зима спустился вниз по ступенькам, распахивая дверь в спортзал. В помещении находилось много народу: почти все гантели были разобраны, а у грифа выстроилась небольшая импровизированная очередь. Он пожал руку паре парней, направляясь к Турбо. — Здорово, — опуская на пол гирю, первый поздоровался с Вахитом брюнет.  — Здорово, — обменялся с ним рукопожатием тот. — В общем, узнал я у Белого про ту девчонку.  — Какую девчонку? — нахмурился Валера.       Его волосы были слегка влажными от пота, тело разгоряченное, мысли немного затуманенные. Он приложил сухое полотенце к лицу, громко выдыхая скопившийся в груди воздух. Разбитые костяшки его пальцев почти зажили: на руках остались лишь засохшие корочки крови. — У тебя с памятью проблемы? — закатил глаза Зима, снимая куртку: в импровизированной качалке было жарко. — Ты позавчера ее брату морду разбил.  — А-а, эта нюня что ли… — протянул Турбо и поджал губы, вспомнив про шапку девочки, лежавшую у него дома в шкафу уже третьи сутки. — И че они там? Разъездовские? Че хотели? — С нашего района оба, месяц назад сюда переехали, откуда и почему — черт их знает. Я вопрос задал, Белый уже этим занимается. Подозрительная семейка только, как бы не по наши души.  — Ага, нужны мы больно кому-то. Херню не моли, Зима. Так че там с ними? — Приехали посреди ночи в Новый год, — чуть тише заговорил Вахит, засовывая ладони в карманы спортивных штанов, — на барже, заселились в двадцать шестой дом, прикинь? На барже в двадцать шестой дом. Не сходится здесь что-то. — Ну мало ли че у людей в головах, может им машина важнее квартиры. — Да там приличные предки, Турбо, не нищие. Мать, говорит, в норковой шубе с шапкой была, у девчонки у этой пальто видать дорогущее: разорвалось бы иначе пополам, когда ты ее за шиворот схватил. У брата у ее куртка кожаная, рюкзак вон иностранный. Двадцать шестой скоро от ветра пополам сложится, а эти заехали, будто в центр Москвы. Мутные какие-то они, не нравятся мне.       Валера задумался. Грудь изнутри начало жечь что-то неприятное, давно тянущее, давящее на до сих пор не зажившие отрытые раны. Заходя домой, он каждую божью ночь видит изнеможенную мать и еле стоящего на ногах отца, приходящих с работы совершенно без сил. Зарплат им как таковых не платили: задержка денег доходила порой до нескольких месяцев. Но работать было нужно. Не просто работать — пахать на заводе днями на пролет, чтобы выжить. Плевать на отца, он тот еще мудак, а вот мать Валере было жалко. Но он тоже причинял ей боль, сам того не осознавая: его избитое почти в мясо лицо, которое как-то увидела мама в лунном свете квартиры, навсегда отпечаталось в ее памяти. С той ночи ее и без того светлые волосы начали седеть.        Валера на дух не переносил детей из богатых обеспеченных семей. Для него люди, которые могли позволить себе ходить по разбитым Казанским районам в норковой шубе, были не больше, чем проплаченными америкосовскими предателями. Он не верил, что во время полной разрухи, огромного дефицита банальных продуктов и отсутствия зарплат в стране обычный работающий человек может просто взять и купить такую редкую, стоящую просто баснословных денег вещь. Будучи жизнерадостным шестилетним мальчишкой, Валера пообещал купить матери такую норковую шубку. Пожалуй, это был единственный раз, когда свое слово он не сдержал. Не случилось. — Че думаешь? — зажмурившись на пару секунд, тем самым выходя из собственных мыслей, спросил Турбо.  — Последить за ними нужно, — почесал затылок Зима, нахмурив брови. — Если че — выкурим, проблем не составит. Знаешь, у меня теперь у самого руки зачесались прописать этому чушпану в башню пару раз. Детишки избалованные, че сюда приперлись? — Глянем в общем, что Белый еще нароет.       Вахит сдержанно кивнул, обменявшись с брюнетом рукопожатием, после чего покинул подвальное помещение. Турбо тяжело сел на стоящую позади него скамейку, широко расставив ноги и оперев на них локти. Его взгляд потемнел, прежний задор спал с юношеского лица. Он продаст шапку девчонки. Ничего, не замерзнет, папа ей новую купит. 

***

      Ночной мороз заботливо разрисовал кухонное окошко разнообразными узорами. Дима слегка затуманенным взглядом пытался рассмотреть хоть что-то в темноте улицы за стеклом, медленно помешивая еще горячую манную кашу в тарелке перед собой. Напротив него сидела сонная сестра, смотря в учебник русского языка у себя на коленях: свою порцию она уже съела. На ней было надето классическое школьное коричневое платье, поверх него — повседневный черный фартук, постоянно падающую с левого плеча лямку которого Женя периодически поправляла. Ее волосы были аккуратно заплетены в две небольшие косички, снизу закрепленные белыми бантиками. Она выглядела очень задумчиво, сосредоточенно, сконцентрированно. Брат задержал взгляд на сестре, и его сердце в который раз за этот месяц начало обливаться кровью.       Несколько недель назад, увидев табличку с надписью «Казань» на ночной трассе в свете фар из салона автомобиля, Дима понял: жизнь их семьи только что разделилась на «до» и «после». От своих московских знакомых парень был наслышан о происходящих в этом городе ужасах. Ему рассказывали о избиениях до полусмерти на улицах за слишком длинные волосы, о воровстве в обычном магазине средь бела дня, о грабежах, хулиганстве, разбоях, о изнасилованиях девочек за неимением за спиной парня группировщика и так далее. Дима искренне надеялся, что все это никогда не приблизится к его семье. Но, волею судьбы, все произошло именно так.       Он боялся: не за себя, за семью. Боялся, что каким-нибудь вечером мать не вернется из магазина, боялся, что одним днем придет милиционер и скажет, что труп Жени был найден между домов, в сугробе, со следами изнасилования, боялся, что отца зарежут или забьют где-нибудь в глухом переулке за погоны, которые он носит на своих плечах. Наверное, больше всего он боялся остаться один. А здесь, в городе, ставшим синонимом к слову «преступность», это было ох как легко сделать.        Дима ждал. Он ждал подходящего момента, он знал, как обезопасить свою семью. Думал, пройдет месяца три, у родителей все с работой устаканиться, и тогда можно будет осуществлять задуманное. Но то, что произошло неделю назад с его сестрой, заставило парня поторопиться с решением. Намного, намного поторопиться.       Дима всегда был начеку, особенно на улице, особенно с сестрой. Он всегда выходил из дома позже нее минут на пять: быстро одевался и шел следом за Женей, так, что она его еще ни разу не заметила. Каждое утро Дима провожал ее до школы и, удостоверившись, что девочка зашла в двери учебного заведения, шел на автобусную остановку. Это была всего одна из мер осторожности, которой он придерживался.  — Хорош за кухонным столом книжки читать, — скрестил руки на груди Дима, отвлекаясь от собственных мыслей, — он для того, чтобы еду есть, а не грызть гранит науки. — Ну ты же видишь, что я уже все съела? — поджала губы Женя, отвлекаясь от учебника. — Не мешай, я правила учу. — Вчера надо было учить.       Доев свою порцию, парень поставил пустую тарелку в раковину и, последний раз глянув на сестру, вышел из кухни. Он был уверен: отец не осознает всей опасности, которая грозит им в этом городе. Никто не осознает, возможно, даже сам Дима.       Андрей Иванович поправил воротник пальто, хмуро смотря на себя в треснутое в нескольких местах зеркало в прихожей. Сегодня был первый день на его новом рабочем месте, нужно было выглядеть максимально презентабельно. Он поторопил сына, демонстративно взглянув на настенные часы.  — Опаздывают, — задумчиво вздохнула Елена, сложив руки поперёк груди.  — Часы или мы? — вскину голову Дима, отвлекаясь от завязывания шнурков на ботинках.       Елена Вадимовна лишь покачала головой, а Андрей Иванович отвечать не стал: опаздывали и часы, и они. Мужчина наконец полностью оделся, поцеловал жену перед выходом и вышел из квартиры.  — Ни пуха ни пера, Андрюш, — с теплом произнесла Елена Вадимовна, следом прощаясь с выскочившим из квартиры Димой.        Они вышли из дома, когда вокруг было еще совсем темно. На улице до сих пор не рассвело: под ногами хрустел еще свежий, выпавший ночью снег, а утренний мороз неприятно щипал голые нос и щеки. Фонари через один одиноко светили на дорогу, тем самым оставляя вокруг много темных углов. Отставая от отца, Дима опасливо оглядывался вокруг, словно из этих не освещённых мест вот-вот что-нибудь выскочит, выпрыгнет, убьет, задушит и зарежет. В последнее время подобные мысли стали слишком часто приходить парню в голову.       Андрей Иванович внезапно остановился вместо того, чтобы сесть в машину. Дима, проследив за взглядом отца, широко распахнул глаза, чувствуя пробежавший по спине холод: он был не от мороза. Чуть поодаль стояла группа парней, замерших в темной тени переулка и смотрящих в их сторону, словно шайка бродячих собак, ищущая добычу.        Вот их-то Дима и высматривал вокруг всё это время. Тех, от кого он всеми силами весь прошлый месяц оберегал сестру, тех, кто неделю назад разбили этот оберег вместе с его лицом. Адреналин ударил в кровь — надо что-то делать. Отец в милиционерской форме. В их родном районе это бы успокоило – местные гопники разбегались, как тараканы, когда видели погоны. Но здесь от этого бросало в дрожь уже их самих. — Поехали, нет времени машину греть, — быстро сообразил Дима, убирая руки в карманы куртки и насильно отлепляя взгляд от компании.  — Туда смотри, — кивнул мужчина в сторону группы парней, и Дима едва удержался, чтобы не попросить отца быть тише. — Наплодились тут, черти.        Андрей Иванович хотел было захлопнуть дверь машины и пойти шугануть ни то закладчиков, ни то бандитов, но Дима намертво вцепился ему в рукав пальто, словно в спасательный круг.  — Пап, не надо, — заговорил Дима: изо рта вырвался пар, — я их знаю.       Андрей Иванович и вправду остановился и обернулся на сына, выразительно подняв густые брови. Искреннее удивление в его глазах заставило парня занервничать.  — Ты? Их знаешь? — уточнил он, явно не ожидая услышать подобное от сына. — Объясни, будь добр.       Дима отца не отпускал, напротив, настойчиво потащил обратно к машине, краем глаза все же неосознанно следя за компанией молодых людей. — В университете пересекались, друзья друзей, — говорил Дима как можно более уверенно, на ходу вспоминая, есть ли у него вообще друзья, которые могли бы в теории знать таких людей, — Нормальные пацаны, пап, не из группировок никаких.        Андрей Иванович лишь тяжело вздохнул и, в последний раз глянув на подозрительное сборище на углу дома, все-таки сел в салон автомобиля, а следом за ним на соседнее сидение приземлился старший сын: по улице пронесся рев двигателя заведенной Волги. Брови на лице мужчины так и не разогнулись. — Пацаны... — саркастично повторил он себе под нос, явно не одобряя словарный запас сына, — что за слова? Ладно, поехали.       Как только на улице загорелись яркие фары машины, часть чёрных фигур юркнула за стену, пытаясь не попасть под свет. Андрей Иванович нажал на педаль газа немного резче, чем обычно. — Давай договоримся, что таких благородных разбойников ты оставишь своим друзьям, — добавил он, крепко сжимая руль автомобиля. — Как получится, — последний кинул Дима, прислонив затылок к еще ледяному сидению.        Когда машина пересекла тот самый неосвещенный фонарями переулок, Дима краем глаза заметил, как пристально один из парней в чёрной шапке смотрит в их сторону, словно пытаясь разглядеть пассажиров автомобиля получше. Он видел Диму в освещённом салоне автомобиля, а вот Дима в утренней морозной тьме не видел никого. Кажется, его запомнили.