Часть 15. «Оттепель»

Сердце в груди Жени стучало громко — казалось, что сидевшие за тонкой стеной родители могут слышать его глухие удары. Соколова сидела на кровати, обхватив руками колени и уткнувшись куда-то туда же лбом. Щеки не переставали пылать, по телу то и дело проносился удушливый жар, заставляющий её мелко вздрагивать, а прогнутый матрас неприятно скрипел при каждом выдохе. В комнате было тихо и холодно, но внутри у неё всё горело. Она до сих пор не верила в то, что сделала буквально двадцать минут назад.       Этот поцелуй — что-то абсолютно неконтролируемое. Мгновенный порыв, мимолетное желание, резкий всплеск эмоций, которые уже давно переполнили предназначенную для них емкость. На губах все еще оставался этот привкус: покалывающий холод зимнего воздуха, жесткость его обветренной кожи и едва уловимая горечь табачного дыма. Было ли это странно? Возможно. Глупо? Наверное. Но Женя еще ни секунды не пожалела о том, что сделала. И по его глазам она поняла — он тоже.       Идею с открыткой Соколова вынашивала долго. Родители после Москвы немного восстановились: привезли телевизор, магнитофон и, видимо, хорошие деньги. С финансами в семье стало полегче — Диме с Женей даже выделили на карманные расходы по рублю. Девушка отложила эти деньги специально, чтобы самой купить Туркину подарок. У родителей определенно возник бы вопрос, кому предназначается открытка к двадцать третьему февраля. Отмазаться какой-нибудь подружкой из класса бы не получилось, поэтому пришлось выкручиваться. Когда Андрей Иванович спросил у дочери, куда она потратила карманные средства, Соколова соврала, что купила шоколадку и уже съела её в один присест. Но дарить Турбо этот картонный, сложенный пополам прямоугольник с ярко-красной звездой на обложке оказалось в тысячу раз лучше плитки самого вкусного шоколада.       Надпись Женя сначала набросала карандашом. Выводила каждую букву, несколько раз стирала резинкой до серых катышков и писала заново, чтобы получилось ровно так, как было нарисовано у нее в голове. Пальцы подрагивали от непонятного мандража и усердия, с которым Соколова подписывала поздравление. Она даже подперла старым стулом дверь в комнату, хотя в квартире никого не было. На всякий случай, чтобы наверняка.       Когда пришло время писать имя, Соколова растерялась. Она ведь даже не знала, как его зовут на самом деле. Подписать «Турбо»? Нет, слишком по-уличному, словно она одна из тех девчонок с короткими стрижками, что трутся рядом с пацанами и курят за гаражами. «Туркину»? Тоже нет, слишком официально, как в школьном журнале или милицейском протоколе отца. Женя просто оставила пустое место — решила, что спросит имя у самого парня в начале недели перед концертом, но он внезапно пропал. А когда появился в среду, ей резко стало не до выяснения имен.       Валера. Женя почему-то редко задумывалась о том, что даже у самых, на первый взгляд, бездушных и опасных группировщиков есть обычные человеческие имена. Что у них есть любящие матери, какая-то своя домашняя жизнь, не дворовая — другая, скрытая от посторонних глаз за тонкими дверьми хрущевок. Соколовой очень хотелось узнать о Валере больше. Хотелось быть к нему ближе — и морально, и физически, она уже не пугалась этих мыслей. Почти не пугалась.       У Жени такое было впервые. Она никогда ни в кого не влюблялась по-настоящему. Нет, она до сих пор не называла это «влюбленностью», она просто чувствовала к Валере то, чего не испытывала еще ни к одному человеку за все свои неполные шестнадцать лет. Ее чувства были совсем не такими, какими она себе их представляла пару лет назад, читая книжки про любовь из школьной библиотеки. У нее не было присловутых «бабочек в животе», не было глупой симпатии с первого взгляда или мгновенного ощущения родственных душ. Напротив, Женя как никто другой отчетливо видела эту громадную, пугающую пропасть между ними. Милицейская дочка и пацан с улицы. Но ее тянуло к Валере. Тянуло, словно мощным магнитом на противоположный, опасный край этой самой пропасти.       Его холод был способен угомонить колючий жар в ее груди, едва не разрывающий тело изнутри. Рядом с ним Соколовой было странно спокойно — она бы никогда не подумала, что будет чувствовать себя в абсолютной безопасности рядом с дворовым парнем, которого еще месяц назад боялась до дрожи в коленях. Он был груб в выражениях, резок в движениях, но Женя почему-то перестала замечать почти все его недостатки. Наверное, потому что именно рядом с ней Туркин изо всех сил старался быть спокойнее. Хотя бы на словах.       Девушка спешно встала с постели, не замечая ни скрипа кровати, ни задравшегося школьного платья. Она заправила за ухо выбившуюся из косички прядь темных волос, отодвинула желтый тюль в сторону и настежь открыла окно. С улицы в комнату тут же ворвался щиплющий кожу мороз, разбавляя и без того холодный воздух квартиры дворовым запахом снега и металла. Женя вдохнула полной грудью и на пару секунд прикрыла глаза, чувствуя, как табун мурашек пробежал по спине. Соколова опустила локти на ледяной, покрытый обтрескавшийся белой краской подоконник и положила подбородок на ладони.       Двор ее дома с четвертого этажа был виден полностью. На пустой детской площадке со скрипом покачивались качели, поддаваясь порывам ледяного ветра, где-то на соседней улице мяукала кошка, в доме напротив в одной из квартир глухо играл магнитофон. Песню нельзя было разобрать, но, кажется, это был «Ласковый май».       Женя выдохнула скопившийся в легких воздух, который тут же сорвался с губ густым паром и смешался с уличным морозом. Она улыбнулась. Не скрипящим качелям, не темным окнам напротив — ему. Его не было во дворе, он ушёл полчаса назад. Он не увидит, но где-то там, на улицах своего района, точно почувствует. Соколова почему-то была уверена в этом. А теперь еще и в том, что рядом с ним ей легче дышать.

***

      Замок тяжелой двери громко щелкнул. Валера коротко выругался себе под нос, когда ключ намертво застрял в скважине и никак не желал поддаваться подрагивающим ледяным пальцам. Наконец поборов замок, Туркин ввалился в квартиру и громко хлопнул дверью, кидая связку ключей куда-то на тумбочку. Из кухни выглянула мать: худощавая женщина с вечно уставшим взглядом и синяками под глазами, которые накидывали ей не меньше семи лет возраста к ее сорока годам. Несмотря на еще не пожилой возраст, в ее светлых, слегка вьющихся волосах блестела редкая седина. — Сын, ну наконец-то, — выдохнула она и устало облокотилась о дверной косяк кухни, закидывая на плечо маленькое полотенце. — Я уже думала, опять       ночевать не придешь. Предупреждай в следующий раз.       Валера едва не скривился. Он слышал эту фразу практически ежедневно, но «следующий раз» никогда не наступал. Парень понимал, мать волнуется, но своими предупреждениями он сделает только хуже.       Туркин промычал что-то невнятное и стянул с влажных волос кепку, бросив ее к ключам. — Кушать будешь? — со своей привычной теплотой в голосе спросила женщина, наблюдая за тем, как Валера неаккуратно развязывал шнурки на кроссовках. — Спасибо, я позже, — отмахнулся тот, скинул обувь и следом поджал губы, зачем-то оглядывая комнату.       Людмила Павловна глубоко вздохнула и нахмурилась — заметила, что с сыном что-то не так. Движения дерганые, весь взведенный, резкий, будто не знает, куда себя деть. А еще глаза: сегодня какие-то нервные, неспокойные, другие. — Сын, у тебя все нормально?       Валера медленно свел брови к переносице и взглянул на мать, рассматривая ее обеспокоенное лицо и пальцы, теребящие ткань старого полотенца. Вопрос поставил его в тупик. — А что не так? — засунув руки в карманы спортивных штанов и облокотившись плечом о дверцу шкафа, спросил тот. — Неспокойный ты, — покачала головой женщина, — как на иголках. Случилось что? — Нет, все нормально. — Валер, я же вижу, что-то не так. — Я сказал — нормально, значит нормально, — слегка повысил голос парень, сжав челюсти.       Людмила Павловна лишь в очередной раз тяжело вздохнула и на секунду прикрыла глаза, собираясь с мыслями. Она винила себя за ушедшее время, которое приходилось проводить на работе вместо того, чтобы посвящать эти часы воспитанию сына. Хотя с другой стороны, иначе они с мужем не смогли бы прокормить семью.       Туркин рвано выдохнул и виновато отвел взгляд, тут же себя осекая. Он пытался контролировать свой тон в разговорах с мамой, но сегодня мысли парня были заняты уж точно не этим. Валера подошел к матери и коротко поцеловал ее в щеку. — Извини, мам, устал просто, — как можно спокойнее ответил он и, прежде чем женщина успела сказать что-то еще, обошел ее и зашагал вперед по коридору. — Куртку-то сними, — все же кинула ему вслед женщина. — Холодно.       Перед тем, как шагнуть в свою комнату, Туркин одним глазом заглянул в соседнее помещение. Четко уловимый запах перегара, поблескивающие в свете луны пустые стеклянные бутылки на полу и отец, негромко храпевший в центре этого хаоса на диване. Пришел со смены и нажрался. Опять.       Валера поморщился и, наконец дойдя до своей комнаты, плотно закрыл дверь. В его спальне было как всегда тихо и пусто: узкая железная кровать у стены, застеленная серым шерстяным одеялом, большой деревянный шкаф, такой же письменный стол, за который он уже давно не садился, и легкий запах табака. В темноте, освещаемой лишь тусклым светом уличного фонаря из окна, поблескивали самодельные гантели и тяжелая гиря, выкрашенная черной краской. На стене над столом скотчем были небрежно приклеены вырезки из журналов: черно-белый плакат с Брюсом Ли, замершим в боевой стойке с нунчаками, и выцветшая фотография импортного мотоцикла «Ява».       Туркин не стал зажигать верхний свет, включил только пыльную настольную лампу и тяжело опустился на старенький ковер у кровати. Он облокотился спиной на матрас и, устремив взгляд в потолок, накрыл лицо руками. Мысли наслаивались друг на друга, словно снежный ком, парня кидало то в жар, то в холод, а сердце до сих пор бешено билось где-то в груди. Валера стянул с плеч кожанку и, прежде чем кинуть ее на кровать, аккуратно достал из внутреннего кармана гладкий картонный прямоугольник. Он бережно разгладил чуть погнутые края плотной бумаги, несколько раз покрутил открытку в руках и, дважды прочитав короткую поздравительную фразу, написанную ее рукой, резко встал с места.       Туркин подошел к столу и начал бегать взглядом по стоящей на полках литературе, к которой он прикасался последний раз классе в восьмом. Найдя наконец книгу нужного размера, кажется, это был учебник по астрономии, который парень так и не вернул в школьную библиотеку, Валера аккуратно положил между ее страницами открытку с глянцевыми фиолетовыми чернилами. Сам учебник он оставил в дальнем ящике тумбочки, под одеждой. Турбо нервно усмехнулся, думая, как же он сейчас себя глупо ведет. Прячет открытку от девчонки у себя в комнате, словно пистолет или какой-нибудь нож. Он даже кастет так не прячет.       Валера провел рукой по волосам, пытаясь прийти в себя. Он подошел к окну, облокотился на ледяной подоконник руками и прислонил горячий лоб к холодному стеклу. Ему казалось, что все это — нереально, что это происходит с кем угодно, но не с ним. Эта открытка, этот поцелуй, ее глаза, смотрящие на него так преданно, будто Туркин подарил Соколовой весь мир, эти ямочки на щеках, улыбка... Что она вообще забыла в его мире? Нормальная жизнь уже не устраивает?       Подняв руку, Турбо медленно, едва касаясь, провел подушечками пальцев по левой щеке — именно там, ближе к скуле, полчаса назад были ее теплые губы. В носу до сих пор стоял тонкий, едва уловимый аромат то ли ее духов, то ли шампуня, который казался совершенно нереальным в сравнении с запахом, с котором парень живет все свои восемнадцать лет — сигареты и еще что-то металлическое.       Валера на пару секунд зажмурился и сжал челюсти практически до боли, по скулам заходили желваки. Ну зачем? Зачем она его поцеловала? Он же с ума теперь сойдет, он ведь не сможет ее теперь просто отпустить. Туркин уже думал об этом раньше — он был готов забыть ее, лишь бы не марать девчонку в своей грязи, потому что понимал, что они слишком разные. Ментовская дочь и группировщик — ну как у них может вообще что-то получится? Турбо дал себе четкую установку: если она не сделает первый шаг, он сам исчезнет. Это было бы сложно, но он бы ее отпустил, чтобы не калечить девичью душу. Потому что искренне, наверное, впервые желал кому-то только счастья и спокойной жизни. А теперь...       Теперь ему голову от нее сорвет. Уже срывает. Мысль о том, что Женя ответила взаимностью, не давала дышать. К ней хотелось каждую секунду, но это желание мешалось с паническим страхом разрушить все своими же руками. Валера слишком хорошо знал себя: он заводился с пол-оборота, привык решать все жестко и быстро, ведь на улице без пацанской грубости было просто не выжить. А Женя была другой. Рядом с ней нужно было замедляться, а он просто не умел быть тихим и говорить правильно.       Туркина раздражало собственное бессилие. Парень плавился от этой девчонки так быстро, что становилось страшно — она выбила почву из-под ног одним касанием губ. Валера всегда умел контролировать себя в драках, держать удар и просчитывать шаги, но сейчас его невозможно тяжелый характер, привыкший переть напролом, давал сбой. Вместе с безумной тягой внутри росла и злость на самого себя. Парень до ужаса боялся однажды просто не справиться с эмоциями, проявить неуместную уличную резкость и напугать Соколову, навсегда перечеркнув то тонкое доверие, которое едва успело между ними образоваться. Но теперь пути назад нет. Он болен. Заразился этой девчонкой окончательно, и никакого лекарства от этого у него не было. И самое паршивое — Турбо совсем не хотел лечиться. — Бля-ять, — безнадежно протянул Туркин в пустоту комнаты и сжал руки на подоконнике в кулаки, на пару секунд вжимая голову в плечи. Мышцы била мелкая дрожь, но он не обращал внимания.       В привычной обстановке вдруг стало невыносимо тесно и душно. Валера резко оттолкнулся от подоконника и подошел к кровати, следом начиная обстукивать карманы куртки. Вынул из правого внешнего полупустую пачку сигарет, достал одну. Настежь открыл окно, плюнув на собачий мороз, чиркнул спичкой и закурил.       Никотин плавно проникал в легкие, судорожно пытаясь угомонить разгоряченную юношескую голову и успокоить терзающие мысли в голове парня. Туркин поставил локти на широкую оконную раму и высунул лицо из окна, коротко оглядывая двор дома. Табачный дым смешивался с морозом и клубами уносился куда-то вверх, в забитое густыми облаками ночное небо. Валера проводил взглядом проезжающую мимо домов шестерку и сделал вторую затяжку, стукнув по сигарете пальцами. Пепел понесся прямиком вниз, медленно теряя свой огонек в метровом сугробе из свежего снега. Мороз отрезвлял.       Турбо глупо усмехнулся и покачал головой, сверля взглядом потрескавшийся лед на оконном отливе. Идиот, только сейчас дошло — репетиции-то кончились. А может, это знак? Судьба? Может, им и правда не по пути? Как бы Туркин хотел держать Соколову подальше от себя, лишь бы уберечь. Но уже ничего не выйдет. Эта девчонка уже сидит у Валеры глубоко под ребрами, избавиться от нее — значит отрезать часть себя. У него уже не получится побороть свое желание быть с ней, точно не после сегодняшнего вечера, точно не после ее поцелуя и этой открытки. Он назвал ей свое имя. Это было слишком для девушки, которую можно было просто забыть.       Музыкалка кончилась, но никто не отменял обычную школу, верно? Парень уже просто не мог держать себя, ему хотелось быть рядом с Соколовой каждый день, час и минуту. Не видеть ее — чистой воды насилие над самим собой.       Валера выдохнул табачный дым. Она дала разрешение, согласилась. Препятствий больше нет, ему ничего не мешает. Разве что хлипкая мысль о том, что они друг другу не подходят. Парень быстро выгнал ее прочь из головы.       Он вновь усмехнулся, только уже по-доброму. Зачем-то представил, как она улыбается, глядя на него. И внутри сразу стало теплее. Было бы еще теплее, если бы Соколова была сейчас тут, стояла рядом и смотрела на небо в поисках созвездий. Но звезд не было видно. Наверное, поэтому не было и ее.

***

      24 февраля       Учебный день подходил к концу. В кабинете каждую минуту шуршали страницы учебников, учительница аккуратно выводила на доске скрипучим мелом домашнее задание, а на задних партах неизменно шумели мальчики, перекидываясь какими-то бумажками. За окном было все как всегда: уже заканчивался мелкий снег, до конца засыпав едва успевшие вздохнуть после метели дороги, дул февральский ветер и густело облаками небо. Так и не скажешь, что уже через неделю весна. Почему-то в этом году зима казалась бесконечной, а все вокруг — слишком серым.       Я бегала глазами по тексту параграфа и периодически вздыхала, совсем не вчитываясь в смысл слов. Мысли были далеко за пределами класса истории, где-то там, около подъезда моего дома в прошлый вечер, в его растерянных глазах и удивленном взгляде. Весь день я только и думала, что о нем — перебирала из раза в раз вчерашний день, восстановила в памяти все события и наши диалоги. Почему-то мне кажется, что это ненормально. Я слишком много о нем думаю. Может, потому что не знаю, когда увижу его в следующий раз. — Соколова, че с тобой? — неожиданно громко для меня прошептал мой сосед по парте, Влад Козлов.       Я оторвала взгляд от учебника и перевела глаза на парня, слегка нахмурившись. Не совсем поняла, что он имел ввиду. — А что со мной? — вопросом на вопрос ответила я, быстрым взглядом пробежавшись по своему фартуку и манжетам платья. — Да ты весь день сегодня... странная, — Козлов провел ладонью по русым коротким волосам и замолчал, когда учительница на секунду повернулась к классу, а потом продолжил. — Заболела походу, заражаешь всех, надо оно мне? Дома сиди, лечись. Если заболею, контрольную по алгебре за меня кто будет переписывать? Ты что ли? — Надо было изначально ее нормально писать, — в шутку закатила глаза я, чувствуя, как кончики ушей вновь начинают гореть, — кто тебе виноват, что ты ответы не в том порядке переписал? — А надо было листок нормально ложить, а не вверх ногами. — Класть.       Влад махнул на меня рукой, но все-таки улыбка на его губах появилась. Я усмехнулась и, подперев подбородок ладонями, вновь уставилась в учебник истории. Но мысли все равно возвращались к Туркину.       Звонок прозвенел через пять минут, тем самым спасая меня и моих одноклассников от устного опроса по пройденной теме. Я неспешно собрала свои вещи и вышла в коридор, смотря куда-то себе под ноги. Наверное, пыталась вспомнить хотя бы одну строчку из всего прочитанного материала за последние пятнадцать минут — все тщетно.       На первом этаже около раздевалки толпилось по меньшей мере человек сорок: крохотное помещение было забито до предела. Я встала сбоку у стены рядом с кабинетом директора, там, где было меньше всего народа, и просто стала ждать. Только периодически морщилась от шума толпы и поглядывала на входящих в здание школы людей.       Внезапно из входной двери показался знакомый силуэт. Я пару раз моргнула и, вглядевшись в его лицо, все-таки узнала этого человека. Это был Кирилл Александрович, тот самый папин друг детства, который заглядывал к нам вечером на прошлой неделе. Только вот сейчас он выглядел совсем иначе: от доброжелательной улыбки на лице не осталось совсем ничего, лицо будто опустилось, синяки под глазами теперь стали выразительнее, хотя я, наверное, просто в прошлый раз не особо заостряла на них внимание, в глазах застыла глухая паника, взгляд какой-то напуганный. Видимо, прямо с работы — одет он был явно официально. Под тяжелым теплым пальто виднелся воротник рубашки, на ногах блестели мокрые от снега туфли, на наверняка норковой шапке таял снег, а в руках у Кирилла Александровича был коричневый строгий портфель. Мужчина спросил что-то у вахтерш на входе и, сняв головной убор, направился в мою сторону. — Здравствуйте, Кирилл Александрович, — поздоровалась первой я и добродушно улыбнулась.       Он резко остановился и также резко повернул голову в мою сторону. Я едва не дернулась от напряжения, которое он занес в школу вместе с собой. Однако, стоило ему меня увидеть, как взгляд тут же на мгновение смягчился. Я мысленно выдохнула. — Здравствуй, Женя, — слегка улыбнулся он, но я заметила, что улыбка фальшивая. Натянул ее из приличия. — Вы кого-то ищете? Подсказать, может? — предложила свою помощь я, коротко оглянувшись по сторонам.       Мужчина сжал челюсти, желваки заходили по скулам. Я пару раз моргнула, не понимая причины этой паники в его глазах. Что случилось? — Нет, спасибо, я тут... сам как-нибудь, — отрывисто ответил он, вздыхая и отводя взгляд. — Родителям и брату привет передавай. — Передам обязательно, — кивнула я, после чего мужчина все также натяжно улыбнулся и сделал шаг к кабинету рядом со мной, — до свидания. — До свидания.       Он постучал в дверь и ровно через две секунды исчез за ней. Было интересно, что Кирилл Александрович забыл посреди учебного дня в кабинете директора, но я, наверное, этого никогда не узнаю.       Тем временем народа в раздевалке заметно убавилось. Я зашла в небольшое помещение и уже через пару минут вышла из здания школы, тут же кутаясь в шарф и натягивая шапку на лоб посильнее. Вряд ли я когда-нибудь привыкну к казанскому климату. — Соколова, слыш, — внезапно раздалось над левым ухом, когда я спускалась с лестницы, — погоди.       Я остановилась и медленно обернулась, щурясь от слепившего с непривычки глаза снега. Рядом остановился Козлов, тоже только вышедший из школы. Он, в отличие от меня, вообще мороза не боялся — расстегнутый воротник куртки, без варежек, шарф еле горло прикрывает. И кто еще из нас боится заболеть? — Чего? — негромко кивнула я. — Че там по геометрии задавали? — пряча ладони в карманы брюк, спросил он. Его лицо уже покраснело от мороза. — Ты опять не записал? — устало вздохнула я, пытаясь вспомнить домашнее задание первого урока. — Да забыл я. — Ты всегда забываешь. В тетради вроде номер восемьдесят третий доделать и вывод теоремы учить, но это не точно. Зачем ты спрашиваешь, если все равно делать не будешь?       Парень негромко посмеялся и дернулся всем телом, наверняка начиная сильно замерзать. — Мало ли, нападет че-нибудь на меня, — усмехнулся он и выдохнул, изо рта понесся пар. — Спасибо, я пошел. — Давай, пока, — коротко ответила я и отвернулась в противоположную сторону к школьной калитке.       Тяжелый портфель тянул руку к земле, а ноги едва не путались в свежем, еще не до конца утоптанном снегу. Я сильнее зарылась носом в шарф, пряча лицо от колючего ветра, а в голове все крутился вчерашний вечер. Сердце до сих пор замирало, стоило вспомнить, как я вручала ему открытку, как дрожали пальцы, как на секунду зажмурилась, когда поцеловала его холодную щеку. Мы ведь даже ничего не обсудили. Это вообще обсуждают? Кто мы теперь друг другу?       У самой калитки я подняла глаза и застыла. Сердце пропустило удар, внутри что-то сжалось, глаза широко раскрылись. Он стоял один, привалившись плечом к облезлому фонарю, как всегда стоял у музыкалки. Его уже запомнившаяся мне с поездки в Москву голубая фернанделька, зеленое пальто с черным меховым воротником и выглядывающая из-под него флисовая кофта на замке. В опущенной вдоль туловища руке тлела сигарета, внимательный взгляд был направлен прямо мне в глаза.       Меня словно током прошибло. Я забегала по лицу парня удивленным взглядом, пытаясь угомонить зарождающуюся внутри непонятную панику. Я так отчаянно хотела увидеть его весь день, так много думала о нем, но сейчас к встрече не была готова совершенно. И что теперь делать? Что говорить? Как себя вести после вчерашнего? Но... он пришел. Это, наверное, отвечало на большинство моих вопросов.       Он заметил мой взгляд, небрежно бросил сигарету в снег и медленно пошел навстречу. Шаги широкие, неспешные, глаза бегают то по моему лицу, то по школьному двору и редким детям, проходящим мимо. Туркин подошел ко мне, но прежде чем посмотреть в глаза, его взгляд метнулся куда-то мне за спину — туда, где от крыльца в противоположном направлении шагал Влад. — Привет, — пытаясь совладать с эмоциями, легко улыбнулась я. — А ты чего здесь?       Валера нехотя отцепил взгляд от крыльца школы и наконец перевел его на меня. Я лишь хлопала ресницами и пыталась понять причину такого серьезного вида парня. — Это кто? — даже не поздоровавшись, хмуро кивнул мне за спину он.       Я глянула через плечо на одноклассника, медленно шагающего к заднему двору школы, а затем вновь повернулась к Туркину. Чего это он? — Сосед мой по парте. Влад Козлов. — Фамилия под стать, — недобро усмехнулся тот, шумно выдохнул и на пару секунд отвел взгляд, пряча ладони в карманы штанов. — Нахера он рядом с тобой трется?       Я не выдержала — расплылась в улыбке и покачала головой, слегка вскинув брови. В глазах наверняка стоял смех: меня очень забавляла реакция Туркина. — Он просто спросил домашнее задание, — продолжая улыбаться, негромко ответила я. — А он откуда?       Турбо все никак не мог угомониться. Он сделал шаг вперед, видимо, надеясь рассмотреть Козлова получше, но я, внезапно для самой себя, взяла его за ткань пальто, останавливая. Парень застыл на месте и медленно повернулся, сверля взглядом сначала мою ладонь в варежке, плотно державшую его пальто, а затем и мое лицо. — Валер, это просто одноклассник, — нахмурилась я, — чего ты завелся?       Это был второй раз, когда я назвала его по имени. И для меня, и для него это все еще было не совсем привычно. Но мои слова помогли — Туркин несколько раз моргнул и все же отступил назад, недовольно вздыхая. — Козлу этому своему передай, чтобы в следующий раз мозгами думал, а не другим местом, — выплюнул Турбо и медленно зашагал вперед. — Пошли. — Козлов, — поправила я парня и поспешила за ним. — И все-таки, зачем пришел? — Проводить, я же сказал вчера, что приду. Привык уже.       Я поджала губы и смущенно отвела взгляд, чувствуя, как щеки начинают багроветь уже совсем не от мороза. Он пришел, хотя я не просила, был готов спугнуть Козлова просто потому, что он заговорил со мной. Последнее было, конечно, перебором, но почему-то именно после этого на душе вдруг стало тепло и уютно — наверное, я впервые чувствовала себя по-настоящему нужной.       Мы шли в сторону моего дома по тротуару вдоль дороги. Время подходило к обеду — повсюду сновала молодежь, кто с университета или колледжа, кто со школы, взрослые потихоньку начинали возвращаться с работы. Стоило мне только на секунду отвлечься на проезжающую мимо машину, как я едва не потеряла Туркина из виду. Он ускорил шаг и завернул за угол. — Валер, да что с тобой? — поравнявшись с парнем, недовольно спросила я.       Турбо немного замедлился. Он осторожно обернулся через плечо, будто и в самом деле забыл, что я шла рядом, коротко оглядел меня и без разрешения внезапно взял у меня из рук портфель. Я опешила, но виду не подала. — Просто пообещай, что кроме домашки ты с этим Козловым больше ничего обсуждать не будешь, — негромко кинул он. — Если что, мне скажешь. Надо будет, сам ему конспекты занесу, или что вы там обычно друг другу носите?       Я выдохнула. Оказывается, именно Влад и был причиной всех сегодняшних психов и нервного поведения Туркина. — Если для тебя это важно, то обещаю, — спокойно сказала я, — но он просто одноклассник. Правда, Валер.       Турбо задержал на мне изучающий взгляд. Не знаю, что на него действовало — его имя, которое я произнесла за несколько минут уже три раза, или почти не спадающая с моего лица улыбка. — Ладно, — вздохнул он и, кажется, наконец успокоился. — Все равно, говори чуть что. — Хорошо.       До моего дома осталось завернуть за угол местного киоска. Я внезапно остановилась — Туркин затормозил вместе со мной. — Давай тут разойдемся? — негромко спросила я.       Вчера родители увидели, что я шла домой не одна. Пришлось плести сказку про какую-то подругу с музыкалки. Хорошо, что было уже достаточно темно — не успели разглядеть. — Давай, — тут же понял меня парень, — мне как раз в другую сторону.       Он молча вручил мне портфель. Между нами повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь гулом проезжающих мимо автомобилей. Я не знала, что делать. Попрощаться? Просто уйти? Поцеловать так же, как вчера? Нет, второй раз я на это точно решусь...       Валера решил за нас двоих. Он уверенно поднял руку к моему лицу и поправил немного съехавший с шеи шарф, намеренно задевая холодными пальцами кожу щеки и выбившиеся из-под шапки волосы. Я часто-часто хлопала ресницами, внимательно следя за каждым его движением, и почти не дышала. Мне казалось, что это все не по-настоящему. Будто во сне или в каком-нибудь другом мире. — До встречи, московская, — улыбнулся мне Туркин. Впервые улыбнулся, не усмехнулся, — я зайду на выходных.       И прежде, чем я успела спросить, куда и зачем он зайдет, Валера развернулся и быстро зашагал куда-то через дорогу, оглядываясь по сторонам. Снег закончился совсем, даже мороз, кажется, немного сбавил свои обороты. Я опять сверлила взглядом его спину, улыбалась как дура и не замечала больше ничего вокруг. Его «московская» больше не звучало так резко и грубо, как раньше, а холод жестких пальцев на коже лица грел душу сильнее любого огня.