Часть 14. «Расцветали яблони и груши»

      20 февраля — Стоп, стоп, стоп! — Сания Каримовна шумно захлопала в ладоши, прерывая мою игру. — Куда полетела, Катюша? На границу опаздываешь? Ты от волнения припев в два раза быстрее заиграла. Спокойно. Соберись. Лицо попроще, спину выпрями — ты в школе на концерте играть будешь, а не на допросе. Девочка ты способная, аккуратная, а играешь сейчас как испуганный воробей. Давай еще раз с третьего куплета, и левую руку сделай поувереннее. Бас — аккорд, бас — аккорд. Шагай, а не крадись!       Я кивнула, выпрямила спину, втянула носом воздух и, следом выдохнув, вновь опустила руки на гладкие клавиши. Сердце отбивало уже свою ритмичную мелодию где-то в груди, а кончики пальцев слегка заметно подрагивали от волнения: и от предстоящего концерта, и от того, кто ждал меня прямо сейчас под фонарем во дворе музыкальной школы.       Прошедшие выходные тянулись медленно. В субботу вечером, после того, как Кирилл Александрович ушел, дома начался серьезный разговор. Родители около часа проводили воспитательную беседу с Димой на кухне. Я сидела на кровати в спальне и слушала их приглушенные голоса, прижавшись ухом к тонкой стене комнаты.       Вначале все было спокойно. Папа не кричал, не повышал тон, напротив, говорил тихо, отчего его голос становился еще тяжелее и страшнее. Он начал издалека — вспоминал Димино детство, зачем-то упоминал школьные годы, его первую драку в пятом классе с другом из-за девочки и нашу семейную поездку в восемьдесят втором в Ленинград на мой день рождения. Я хмурила брови и пыталась понять, как все это связано с Диминым текущим образом жизни, мама молчала, а брат недовольно мычал что-то утвердительное отцу в ответ. Диму явно не впечатлял его монолог.       Все произошло очень быстро. Папа начал говорить то ли про тюрьму, то ли про кладбище, то ли про все сразу. Дима тут же некрасиво огрызнулся, сказал, что отец несет бред и что родителей его дела вообще не должны касаться. И тут началось. Опять.       Мама, еще до того, как отец шумно поднялся из-за стола, осекла брата, но он, кажется, не послушал. Дальше говорить снова начал папа, и теперь он совсем не сдерживался. Я вздрогнула, когда за стеной послышались крики и мат. Отец с Димой ругались меньше минуты — я не вслушивалась в смысл их жестких выражений, просто сидела и молилась, чтобы все это поскорее закончилось.       Все и правда закончилось. Так, как теперь в нашей семье заканчивалось обычно. Брат грубо выругался: хотел, наверное, сделать это тише, чем получилось в итоге. А потом за стеной послышался глухой удар. Может, по столу, может, по лицу. Не знаю. Я на мгновение ужаснулась от мысли, что это уже стало для меня чем-то обыденным и привычным.       А потом Дима опять ушел, громко хлопнув дверью. Побыл дома буквально пару часов и… и снова ушел. Мама заплакала, папа тяжелыми быстрыми шагами вышел из квартиры, видимо, догонять брата, а я все также сидела на краю кровати в спальне и прислушивалась к звукам на улице. В ладони сжимала маленький, пахнущий клубникой кубик в пестрой обертке. Сжимала так, что острые края жвачки затупились.       Он пришел в третьем часу ночи — я проснулась от хлопка входной двери. Шастал по кухне, не включая света, искал, видимо, что можно было поесть в холодильнике. Я пролежала с открытыми глазами до половины шестого утра: именно в это время он вновь ушел. Вернулся лишь на ночь. Сегодня утром перед школой я его не видела. — Ну вот! Совсем другое дело! — голос Сании Каримовны резко вывел меня из собственных мыслей. Я даже не заметила, как доиграла последний куплет. — Сыграешь так на концерте — будешь умничкой. Давай, беги домой, темно уже совсем. — Спасибо большое, что послушали, — я спешно собрала ноты в папку и встала из-за инструмента, отряхивая джинсы от невидимой пыли, — до свидания!       Через несколько секунд я едва не вылетела из кабинета. За короткое время буквально добежала до гардеробной, спешно натянула на себя пальто, шапку, ботинки на ноги, неаккуратно завязала шарф и распахнула тяжелую деревянную дверь. Мороз защипал лицо, снег заскрипел под ногами, сердце часто забилось где-то глубоко в груди. Я застыла на крыльце, перевела взгляд под фонарь, уже расплылась в улыбке и…       Никого. Там никого не было.       Я несколько раз моргнула, чтобы наверняка удостовериться в том, что мне не кажется, и нахмурила брови. Немного задрала рукав пальто, посмотрела на наручные часы на тонком кожаном ремешке на запястье — ровно восемь. Странно. Обычно он приходил на десять минут раньше.       В области солнечного сплетения что-то неприятно сжалось. Я оглянулась по сторонам: посмотрела на пустую лавочку, усыпанную толстым слоем снега, на подъезд соседнего дома, проводила взглядом проезжающую мимо машину, но никого не увидела. Его не было.       Ну и ладно, ничего страшного. Опаздывает, наверное. Он же всегда приходил? Всегда. Постоянно первый возмущался, если видел меня одну на улице в темное время суток. Значит, точно придет. Не может не прийти.       Я поудобнее перехватила папку в руках, отошла от двери, чтобы не мешать выходившим из школы ученикам, и стала ждать. В первые пять минут дергалась при каждом движении, которое получалось уловить боковым зрением — то собака пробежит, то свет фар автомобилей отразится от снега, то снежинка пролетит слишком близко к глазам. Он точно придет.       Через десять минут кончики пальцев под варежками начали замерзать, а колени под джинсами и колготками била мелкая дрожь. Он просто опаздывает. Через двадцать минут я едва чувствовала губы. Может, забыл? Через полчаса трястись уже начало все тело, я даже не замечала, как меня случайно задевали плечом выходящие из здания люди. Через сорок минут надежды, что он придет, уже не было, через час я сдалась.       Внутри было какое-то странное, липкое предчувствие чего-то нехорошего. Я быстро шла по заснеженной улице, глядя под ноги, будто пыталась абстрагироваться от внешнего мира. Непонятная обида давила на ребра — он даже не прислал никакого проводить меня. Хотя, на что я обижаюсь? Он мне ничем не обязан, и я ему ничего не должна. Надоела видимо ему. Дура. Придумала себе что-то и свято начала верить в эту ванильную чушь.       Я злилась на себя. За ложные надежды, за свою наивность, за то, что поверила в несуществующее. Не помню, как дошла до дома, как зашла в подъезд, как постучалась в квартиру. Какая же я глупая. — Женя, ты чего так поздно? — мама открыла дверь, тем самым заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Я витала где-то глубоко в своих мыслях. — У тебя занятие почти полтора часа назад закончилось, ты где была?       Брови опустились к переносице из-за громкого маминого голоса. Я подняла на нее взгляд: в глазах потрескались капилляры, утренняя укладка немного растрепалась, движения дерганые. Она даже не переоделась с работы. — Задержали, меня учительница слушала сегодня, — хрипло сказала я и зашла в квартиру, следом захлопнув входную дверь. Мамин вид не давал мне покоя. — Мам, что случилось? Папа с Димой дома?       Она шумно выдохнула воздух из легких и, забрав у меня из рук папку, села на табуретку у комода с обувью. Ее плечи опустились, пальцы затеребили краешек черной кожаной обложки. — Мам, — недовольно скрестила руки на груди я и коротко оглянула квартиру. Тишина. — У отца на работе завал, Дима не приходил, — мама покачала головой и отвела взгляд в сторону. — Так что случилось?       Она не успела ответить. За дверью послышались тяжелые спешные шаги, а следом в замочную скважину кто-то неаккуратно стал вставлять ключ. Открытая дверь поддалась давлению — на пороге стоял папа. Глаза одновременно и злые, и напуганные, дышит быстро, рвано, в руках сжимает ключи от машины, меховая шапка съехала вбок, по виску стекала капля то ли холодного пота, то ли растаявшая снежинка. Он зашел в квартиру, не отряхнув ботинки от снега, и захлопнул дверь. Оглядел меня с головы до ног и посмотрел в глаза так, будто я ненастоящая. Стало не по себе. — Пап, ты чего? — нахмурилась я и сделала шаг в сторону от отца, непроизвольно отшатнувшись от напряжения, которое он принес вместе с собой в прихожую. — Димы нет? — только и спросил он, оглядывая комнату и переведя взгляд на маму. — Нет, — сказала она и подскочила с места, кладя дрожащие ладони на папины плечи. — Ты откуда? — Из морга, Хакимову дело передал.       На секунду мир перед глазами поплыл. Я схватилась руками за стоящий позади комод, чтобы удержать равновесие. Мне не послышалось? — Какой морг, пап? — с ужасом спросила я и подняла глаза на родителей. Они переглядывались между собой, видимо, решая, говорить мне или нет. — Пап! — Вчера ночью на остановке нашли труп парня, — тяжело выдавил из себя отец, — забили до смерти. Свои же наверняка. — Андрей, зачем ей это! — тут же шикнула на него мама. — Пусть знает, как в жизни бывает, пора уже взрослеть потихоньку. Вырастили, мать твою, в тепличных условиях.       Я подняла на папу глаза. Поджала губы, скрестила руки на груди, пыталась всем своим видом показать, что его слова про труп и морг меня ничуть не напугали. Но пальцы подрагивали. «Труп парня. Забили до смерти. Свои же». Мысль пульсировала в висках, не давая дышать. Я не знала, кто это. Не знала. Но сердце уже колотилось где-то в горле. — Жень, иди в спальню, нам с мамой нужно поговорить, — коротко кинул отец и стал снимать верхнюю одежду. — Из дома ни ногой без моего ведома, ты услышала?       Я сглотнула вставший в горле ком. Кивнула. Дождалась, пока родители уйдут на кухню, и только после этого разделась. Зашла в спальню, села на кровать, сжала колени руками и уставилась в одну точку на стене. Мысли метались: где он? Почему не пришёл? Случилось что-то серьезное? Точно. Что, если… Я зажмурилась, отгоняя эту мысль подальше, куда-то глубоко в сознание.       За окном завывал ветер, колени под ладонями била мелкая дрожь. Я смотрела на пустой заснеженный двор через мутное стекло и единственное, о чем я думала — лишь бы он был жив. Лишь бы завтра пришёл.

***

      22 февраля       Смерть всегда приходит к тому, от кого ее ждут в последнюю очередь. У Турбо уже три дня в голове не могла уложиться мысль, что с пацаном, которого он сам же только недавно принимал в группировку, теперь Валера сможет увидеться только на кладбище.       Небо над Казанью в эту среду было особенно хмурое. Солнце даже не пыталось пробиться сквозь густые облака, лежащий на холодной земле снег, казалось, потемнел, ветра не было совсем, даже собаки не лаяли на улицах. Во дворе одного из домов толпа парней разного возраста провожала взглядом желтый автобус, навсегда увозивший на кладбище тело Ералаша. Далеко не все знали, что его звали Миша Тилькин.       Раньше Валера не боялся смерти. Нет, он по-прежнему не жалел себя. Продолжал выкладываться в драках на двести процентов, продолжал из раза в раз сбивать руки в кровь, рисковать собой ради группировки, но теперь перед каждым ударом в челюсть в его голове проносились эти зеленые девичьи глаза. Напоминали, что теперь ему есть, за что держаться. Он не мог, не имел права оставить Женю. Добровольно отказаться от единственного тепла в своей жизни, которое он нашел совсем недавно, Валера не собирался. Поэтому сегодня, при виде гроба из рыжего дерева, внутри Турбо что-то сломалось.       Вечером Валера ждал её под единственным желтым фонарем у центрального входа в музыкальную школу. Он стоял, прислонившись плечом к облупившейся кирпичной стене, и курил уже бог весть какую по счету сигарету, привычно пряча тлеющий огонек в замерзший кулак. Кругом царила густая казанская темнота, и только тусклый свет над железной дверью выхватывал из полумрака хлопья кружащегося снега. Из-за окон здания доносились приглушенные звуки каких-то инструментов. Он не особо вслушивался.       Туркин выпустил струю дыма, которая тут же растворилась в морозном воздухе, и поправил козырек кепки. Лицо у него было хмурое, под глазами залегли синяки. После сегодняшних похорон Ералаша, после вида сырой земли и информации о том, что Тилькина убил парень с «Хади Такташа», внутри у Турбо всё клокотало и ломалось. Внешне он, конечно, старательно скрывал свое состояние, но глаза выдавали.       Признаться, Валера чувствовал вину перед Женей. Не предупредил, не послал кого-нибудь провожать ее, просто исчез на два дня из ее жизни. Казалось бы — всего двое суток. Но для них это была словно целая неделя, ведь не виделись они только по выходным. Однако оправдываться перед ней или заискивать Туркин не умел и не собирался — пацанская гордость не позволяла. Но эта домашняя, оберегаемая девочка за этот месяц стала для него чем-то вроде спасательного круга. Ему до боли нужно было увидеть её прямо сейчас, чтобы просто заглушить эту жуткую, давящую пустоту в груди. Ничего, кроме Соколовой, его не спасало.       Тяжелая железная дверь со скрипом приоткрылась, вытолкнув на крыльцо полосу яркого электрического света. Турбо сразу выбросил окурок в сугроб, оттолкнулся от кирпичной стены и шагнул вперед, выходя прямо в желтый круг света под фонарем.       Женя вышла на улицу, кутаясь в воротник пальто. На душе у неё было серо и невыносимо тяжело. Последние два дня она провела в абсолютном кошмаре: брат не появлялся дома, Туркин пропал, а отец проговороился, что ночью в воскресенье на улице до смерти забили какого-то парня-группировщика. Страх за брата и за самого Турбо сковывал изнутри, и Женя уже ругала себя за наивность и глупые надежды. Она поудобнее перехватила тяжелый портфель в руках и через силу заставила себя не смотреть в сторону мигающего фонаря. Турбо преградил ей путь, преодолев расстояние между ними в пару широких шагов. Женя остановилась, подняла глаза. Едва не дернулась.       Живой. Слава Богу, живой. Сердце бешено заколотилось где-то в грудной клетке, а к горлу подступил ком от смеси облегчения и накопленной обиды. Она смотрела на знакомую фигуру в тени фонарей и поджимала губы. — Привет, — глухо сказал Валера и дернул уголком губ. Непроизвольно, обессиленно, он просто искренне был рад наконец ее увидеть: лед внутри начал таять.       Соколова быстро взяла себя в руки. Она немного приподняла подбородок и выдохнула морозный воздух из легких. Женя не собиралась устраивать истерику, но и вести себя как обычно не получалось. — Здравствуй, — тихо, подчеркнуто вежливо ответила Женя, стараясь, чтобы голос не дрожал, и обошла Турбо.       Секунды четыре он так и стоял посреди двора музыкальной школы, слушая отдающийся эхом в голове скрип ее ботинок по снегу. Парень сразу и не сообразил, что Соколова продолжает отдаляться от него в сторону своего дома, даже не оглядываясь. Туркин сорвался с места, быстрыми шагами догнал девушку и ненамеренно грубо схватил ее за локоть. Гора разочарования и непонимания свалилась на него слишком резко, Валера не рассчитал силу. — Соколова, ты чего? — прямо спросил он, заглядывая ей под капюшон пальто. — Обиделась, что ли?       Женя ойкнула от неожиданности и давящей боли в руке. Она затормозила прямо на скользком участке дороги, едва не поскользнувшись. — Туркин, отпусти, больно, — нахмурилась девушка и сжала губы в тонкую линию, сверля взглядом сомкнутые пальцы парня на собственном локте.       Валера тут же ослабил хватку, но руку не отпустил. Просто в очередной раз мысленно выругался на самого себя, что временами забывается рядом с Женей. Он бегал глазами по ее лицу с легким прищуром, пытаясь понять, почему именно она злится. Потому что он не приходил два дня или потому что пришел сейчас? — На вопрос ответь, — в своей манере сухо кинул он и продолжил вглядываться в ее глаза.       Женя с легким психом развернулась к парню всем корпусом и выдохнула, едва не уронив портфель на землю. Зрачки впились в уже знакомое ей самонадеянное выражение лица, но глаза у Туркина сегодня были какие-то другие. Беспокойные, что ли? — А ты сам не догадываешься? — как можно сдержаннее ответила Соколова. — Если надоела, так бы и сказал. Зачем обещать? Я тебя два дня подряд час на морозе ждала. Час. Это нормально по-твоему? Мог бы просто… — Московская, ты прикалываешься что ли? — недобро усмехнулся Туркин, перебивая разгоревшуюся злость Жени. — Ты че несешь вообще? Кто там кому надоел? Сама придумала хрень какую-то и обижается еще.       Он шумно выдохнул и все-таки отпустил локоть девушки, на пару секунд отводя взгляд от ее раскрасневшегося лица. Втянул носом холодный воздух, постарался успокоиться. Искрящее напряжение витало где-то между ними. — Ладно, виноват, — Валера выдавил из себя эти два слова с таким усилием, что в области солнечного сплетения аж заныло, — не предупредил. Не мог я просто, понимаешь? Не мог прийти.       Соколова сглотнула ком в горле и на пару секунд закрыла глаза. Собиралась с мыслями, анализировала, пыталась сообразить, что ответить ему. — Послал бы хотя бы кого-нибудь, не знаю, — с все еще ощутимой обидой в голосе начала она. — Диме бы передал. Хотя он не лучше, тоже второй день дома не появляется. — С нами Москва… вернее, Дима твой был. Все наши были, некого было посылать. Я бы… Ну не мог я, — он провел рукой по задней стороне шеи и после небольшой паузы добавил. — Пацана хоронили сегодня. Младшего. Мы все три дня на ушах стояли. Я бы пришел. Правда не мог.       Речь у Валеры была сбитая, тревожная. Он и правда волновался, когда выливал на Соколову всю тяжесть прошедших дней, ведь до конца не уверен был, что ей вообще нужна эта информация. Но на девушку Турбо смотрел с надеждой. Надеждой на то, что его поймут.       Женя опешила. Застыла на пару секунд, захлопала ресницами, словно парень говорил на другом языке. А потом связала логическую цепочку в голове. Пазл сложился. Мальчик, о котором позавчера говорил отец — и есть младший с «Универсама». Вот почему Димы не было дома вторую ночь, вот почему Турбо не появлялся около музыкалки. На мгновение Соколова почувствовала себя так глупо и опустошенно, что захотелось разреветься прямо здесь. Лицо кинуло в неприятный жар. Мысль о том, что она сейчас на полном серьезе обвинила Туркина в том, что он был занят организацией похорон младшего, убивала. — Извини, я… — дыхание перехватило, она едва не задохнулась от горького осознания ситуации, — я не знала. Мне папа позавчера сказал, что парня забили в воскресенье ночью. Я… не знала, что это кто-то из ваших. Прости.       Женя не стала говорить ему о двух почти бессонных ночах, когда она лежала на краю кровати и думала, что этим парнем был Турбо. — Успокойся, — покачал головой тот и засунул руки в карманы штанов, коротко оглядывая улицу, — залила уже своими извинениями. Все нормально. Ты же не знала.       Девушка до легкой отрезвляющей боли закусила нижнюю губу и отвела взгляд, пытаясь найти подходящие слова. Она понятия не имела, в каких отношениях был Туркин с умершим мальчиком, но определенно знала, что смерть младшего сильно ударяет по всей группировке. Ей искренне хотелось поддержать парня, но как это сделать правильно? — А он… — сбивчиво начала она слегка подрагивающим голосом, — а как это произошло?       Валера хмуро глянул на Женю. Понял, что она просто хочет поддержать диалог, обсудить терзающие мысли и поддержать уже самого парня. Но эту тему Туркин дальше разгонять точно не собирался. — Не нужно это тебе, — он шумно выдохнул и, не спрашивая разрешения, забрал из рук Соколовой кожаный школьный портфель. Видимо, сегодня она даже домой после уроков не заходила. — Пошли.       Они шли по холодной улице молча минуты три. Каждый думал о своем. Валера — о том, как сильно ему не хватало этих двенадцати минут рядом с ней. Женя — о завтрашнем концерте? Нет. О том, что она уже совсем не злиться. О том, как она еще может ему помочь. — Ты как вообще? — первая начала Соколова, поднимая взгляд на парня.       Морозный ветер неаккуратно играл с ее темными волосами, кончик носа и щеки покраснели. Она шла по дороге и теребила пальцами ткань карманов пальто, потому что руки было нечем занять. Раньше в них была ручка портфеля. — Я? Нормально, — отмахнулся Туркин и зачем-то коротко оглядел девушку. — Два дня эти спокойно все было? Не лез никто? — Нет, я не встречала никого, — покачала головой Женя. — Слушай. А где тебя можно найти? — Не понял? — Ну, в случае, если ты снова пропадешь.       Валера сбавил шаг и со скепсисом посмотреть на Соколову. Если ему не изменяет память, то сегодня вообще последний день, когда он провожает ее от музыкалки до дома. Завтра концерт. Репетиции кончились. — Брат еще ни разу не проговорился? — хмыкнул тот и продолжил идти вперед с прежним темпом. — Подвал на Строительной, сорок два. Там свои, не тронут. Но это на крайний случай, ты меня услышала? — Строительная, сорок два… — тихо сказала себе под нос Женя, мысленно записывая адрес где-то у себя в сознании. — Да, я услышала. Спасибо. А ты не знаешь, где Дима сейчас?       Туркин на мгновение сжал челюсти, выпуская воздух из легких. Москва там совсем от рук отбился что ли? Даже сестре не может сказать, что все нормально, чтобы она не тряслась за него каждый раз? Валера определенно поговорит с Соколовым в ближайшее время. — С нашими он. Почему ты сама у него не спросишь? — Он дома редко появляется. Да и мы не разговариваем почти.       Они шли до ее дома, разговаривая одновременно обо всем и ни о чем. Снег перестал падать с неба, из окон домов раздавались песни популярных групп, ветер почти стих. Как и тяжесть в их душах. — Завтра не приходи, — с едва уловимой досадой в голосе сказала Женя, остановившись у своего подъезда.       Валера молча кивнул и протянул девушке портфель, следом пряча замерзшие ладони в карманах кожаной куртки. Он судорожно пытался придумать, что можно было еще сказать. Уходить не хотелось. — Ты завтра во сколько концерт свой заканчиваешь? — едва не проглотив половину слов, все-таки спросил тот. — Концерт в четыре часа вообще начинается, я еще не знаю, какая по счету выступаю, — она пожала плечами, перебирая руками в варежках ручки кожаного портфеля перед собой. — Я точно освобожусь в пять. А что? — Провожу, — как само собой разумеющееся сказал он и и заглянул ей в глаза. Сейчас по-особенному теплые и спокойные. — В пять уже солнце так-то заходит.       Соколова мгновенно расплылась в легкой улыбке. Взгляд засверкал — она определенно обрадовалась. — Тогда можешь подходить в пять. — Понял. До завтра. — До завтра.       Валера поднял руку в знак прощания, развернулся и, уже тогда приподняв уголок губ, зашагал куда-то в сторону гаражей. Женя сверлила взглядом кленовый лист на его куртке еще секунд пять, после чего уже сама скрылась за тяжелой дверью подъезда своего дома. Они даже не могли представить, как сильно оба ждали этого «завтра».

***

      23 февраля       С самого утра Женя не могла найти себе места. Приготовленный на завтрак мамой омлет казался абсолютно безвкусным, привычный сладкий горячий чай остался нетронутым. Соколова, казалось, сотый раз проигрывала произведение на невидимых клавишах, пока мама бережно заплетала тонкие темные волосы в две аккуратные косички. Кружевные бантики неприятно покалывали кожу на шее. — Женя, ты взяла пирожные? — спросила Елена Вадимовна, когда дочь поправляла шапку на голове. — Да, мам, взяла, — кивнула девушка и резко выдохнула, пытаясь не помять белый фартук, когда надевала пальто. Она демонстративно приподняла картонную коробочку, перевязанную грубой серой бечевкой. — Все, я пошла. Буду поздно дома. — Не задерживайся. Ни пуха ни пера. — К черту.       Соколова выскочила из квартиры и понеслась по ступенькам, чувствуя, как ноги едва заметно дрожат. Почему-то ей казалось, что этот день будет особенным.       В школе стояла атмосфера праздника. Коридоры были украшены ватманами с нарисованными танками, самолетами и красными звездами, на переменах из касетного магнитофона надрывался «Ласковый май», практически все ученики сегодня были в парадной форме — белые фартуки с бантами у девочек и синие костюмы у мальчиков.       После уроков женская половина десятого класса стала поздравлять парней. В кабинете прозвучали короткие воодушевляющие слова учительницы про мужество и будущих защитников Отечества, после чего мальчикам были вручены символические подарки в виде импортных блокнотов с танками на обложке.       Дальше девочки сдвинули парты в центре класса, накрыв их бежевой домашней скатертью. В классе пахло густым, до головокружения приторным ароматом ванильного крема. Парты тут же стали заполнять разными сладостями, кто чем мог: пирогами с капустой, чаем, конфетами, домашним печеньем. Женя осторожно сняла серую бечевку с картонной коробки и открыла крышку. Четырнадцать пирожных-«корзиночек» с желейными грибками и масляными розочками лежали плотным рядком — мама чудом достала их вчера через знакомую в кондитерской одного из казанских ресторанов. — Ого, Жень, ну ты даешь! Царский подгон! — шумно выдохнул с конца кабинета Влад, ее сосед по парте.       Мальчики расселись за импровизированный стол. Класс разделился мгновенно: на группировщиков, вальяжно рассевшихся по центру стола, ближе к угощениям, и «домашних» мальчиков, скромно пододвигающих к себе тарелки где-то по краям парт.       Соколова сделала вид, что не заметила этого разделения. Или просто не захотела разочаровываться в этом городе еще сильнее.       Примерно через полчаса многие начали расходиться. «Группировская» половина парней поблагодарила девочек за «подгон» и уже через несколько минут, проигнорировав просьбу учительницы остаться на концерт, мелькнула за мутными окнами школы, подхватив с собой еще нескольких мальчишек с классов помладше и присоединившись к уже подошедшим старшим. Женя специально не смотрела в их сторону. Не хотелось увидеть среди них родную макушку.       Четыре часа подкрались незаметно. Соколова сидела на пятом ряду среди своих одноклассников и разминала ледяные и одновременно потные, покрывшиеся темными пятнышками руки. Мандраж колотил тело девушки, колени под колготками дрожали. Она выступала седьмой.       Актовый зал, пропахший линолеумом и пыльным занавесом кулис, был забит до отказа. Концерт открывала завуч. Её мудреные слова о «некрушимой и легендарной Армии» в феврале восемьдесят девятого года звучали странно. Буквально неделю назад завершился вывод войск из Афганистана. Эта тема висела в воздухе удушливым облаком. Официальный праздник казался лишь тонкой ширмой, за которой пряталась огромная, понятная каждому тревога.       Зал жидко похлопал. Первым номером на сцену высыпал отряд пионеров — под дробь барабана они принялись хором читать стихи про подвиги красноармейцев. Сзади, на самых последних рядах, кучковались пацаны-группировщики. Они сидели, развалившись, демонстративно не сняв шапки, и хрипло переговаривались, полностью игнорируя сцену. Пионерские стихи их не трогали — у этих шестнадцатилетних парней на уме была совсем другая, уличная война. Барабан смолк, пионеры гурьбой посыпались со сцены. Объявили второй номер.       Валера стоял у заднего входа школы уже пятнадцать минут, крутя между пальцами тлеющую сигарету. Из-за металлической двери доносились звуки инструментов и голоса, да так четко, что каждое слово можно было разобрать — видимо, эта дверь вела прямо за кулисы. Туркин вслушивался в речь ведущего, чтобы случайно не пропустить номер, из-за которого он сейчас здесь, собственно, и стоит. Она не просила, но он не мог не прийти. Валера ведь еще ни разу не слышал, как она играет.       Примерно через пятнадцать минут муторного ожидания, парень наконец-то услышал заветные слова: “Выступает Соколова Евгения. Музыка Блантера, стихи Исаковского. «Катюша»”.       Турбо тут же встрепенулся. Прислонился плечом к холодному металлу, зачем-то поправил козырек кепки на голове, опустил руку с тлеющей сигаретой и шумно выдохнул. Пар клубами понесся изо рта, смешиваясь с табачным дымом. Он затаил дыхание вместе с ней. Вздохнул с первой нотой.       Женя играла спешно. Профессиональному музыканту, конечно, было слышно, что она ужасно волновалась: бас не додерживала, постоянно куда-то торопилась, во втором куплете забыла про бемоль. Игра была далеко неидеальной, нервной, неровной, она определенно могла сыграть точнее, но для стоящего за металлической дверью Валерой — это было лучшее, что он слышал за все свои восемнадцать лет.       Туркину было плевать на пропущенный бемоль. В этой неидеальной, сбивающейся игре было столько чистой, незащищенной искренности, сколько он никогда не видел на жестоких казанских улицах. Музыка пробивала его уличную броню, смывая грязь разборок и вечную настороженность.       На последних тактах Женя наконец справилась с волнением. Она взяла финальный, торжественный аккорд — чистый, звонкий, уверенный. Звук на секунду завис в морозном воздухе, а затем резко оборвался. В зале на мгновение повисла тишина, прежде чем зрители взорвались оглушительными аплодисментами. И ровно в секунду этого обрыва догоревший до самого фильтра уголек сигареты больно обжог пальцы Валеры.       Он резко вздрогнул, словно от удара, зашипел и выругался сквозь зубы, роняя тлеющий окурок в серый казанский снег. Длинный столбик пепла мгновенно рассыпался. Физическая боль обожгла пальцы, разом выдернув его из оцепенения. Из зала доносился восторженный гул, а Турбо сидел на корточках у заднего входа и пытался унять саднящую боль с помощью холода снега.       Он сплюнул куда-то в сугроб и, продолжая ругаться невесть на кого, выпрямился. Вынул из кармана куртки пачку сигарет, достал новую и вновь закурил.       Дешевая советская зажигалка в его руках щелкнула, оголяя крохотный огонек. Турбо глубоко затянулся, наконец-то впуская в легкие успокаивающий дым, как вдруг тяжелая металлическая дверь пожарного выхода за его спиной со скрежетом приоткрылась. Валера не шелохнулся — уличная привычка не показывать удивления сработала быстрее мыслей. Он лишь медленно обернулся, выпуская изо рта плотную струю сизого дыма.       На пороге стояла Женя. Из теплого актового зала на морозный воздух понесся запах цветочных девичьих духов и деревянных инструментов. В одном праздничном белом фартуке и коричневом школьном платье, с дрожащими коленками и двумя аккуратными косичками. Щеки у неё всё еще горели лихорадочным румянцем после выступления, а грудь часто вздымалась — она явно выскочила на секунду, чтобы просто перевести дух в тишине и одиночестве.       Она никак не ожидала увидеть здесь кого-то, а уж тем более Турбо. Девушка испуганно отшатнулась, едва не задев спиной дверной косяк, и круглыми глазами уставилась на парня. Валера молча смотрел на неё из-под козырька кепки, продолжая держать сигарету в левой руке. Обожженные пальцы правой всё еще саднили, но он демонстративно опустил руку в карман куртки, возвращая себе привычный, нагловатый вид. — Ты чего здесь? — тихо, едва не срывая голос от резкого холода и удивления, спросила Соколова. Она обхватила себя руками, ноги от ледяного ветра крепко прижались друг к другу.       Турбо снова затянулся, с легким прищуром рассматривая ее дрожащие плечи. Без верхней одежды, на ногах одни колготки с туфельками, глаза взволнованные. — Да так, воздухом дышу, — кинул он, пытаясь скрыть, как сильно бьется сердце в груди, и выдохнул сигаретный дым куда-то вверх. — А ты чё раздетая выскочила? Замерзнешь же, артистка.       Не дожидаясь Жениного ответа, Турбо молча снял с себя свою кожанку и накинул Соколовой на плечи. Девушка нервно улыбнулась, поудобнее укутываясь в куртку Туркина. Запах кожи смешивался с уже привычным для нее табаком и каким-то одеколоном. — Спасибо, — она легонько кивнула, не переставая улыбаться, и оглядела парня. Нахмурилась. — Самому не холодно? В свитере одном. — Да я закаленный, — отмахнулся Валера и зачем-то обернулся, делая очередную затяжку. — Прилично играешь, московская.       Если бы щеки девушки не были розовыми от волнения и холода, они бы наверняка покраснели от смущения. Женя затеребила в тонких пальцах молнию куртки и отвела глаза. — Спасибо. Ты слышал? — Да я тут с четырех часов торчу, — зачем-то проговорился Валера и тут же осекся. — С четырех? — искренне удивилась Соколова, слегка прищурившись. — Я же говорила, что в пять освобожусь. Сейчас только без двадцати. — По пути школа твоя была, решил тут подождать, — намеренно соврал Туркин. Зачем? Сам не знал.       Соколова лишь сжала губы, чтобы не засмеяться, и отвернулась. Понимала, что Турбо сказал неправду, но говорить об этом не стала. Внутри разлилось тепло от осознания, что парень простоял на морозе сорок минут только ради того, чтобы послушать ее игру.       Повисла неловкая пауза. Женя следила взглядом за ходившим по заснеженной лавке рыжим котом, Валера докуривал сигарету, смотря куда-то во дворы в противоположной стороне. Оба не знали, что говорить, но им двоим так хотелось еще немного растянуть этот момент. — Соколова! — послышалось громкое за дверью. — Эй, Соколова!       Женю будто током ударило. Она резко вздрогнула и обернулась на приоткрытую металлическую дверь, после переводя взгляд на Туркина. Парень тоже повернулся к ней, чуть хмурясь. Сигарета остановилась на полпути к губам. — Я в конце концерта стих еще читаю, подождешь? — она быстро скинула с плеч куртку и протянула ему. Валера взял кожанку и коротко кивнул, удивившись тому, как быстро оживилась девушка. — Тебе точно не холодно тут будет? Я могу спросить, за кулисами подождешь. — Да че я, маленький что ли? — усмехнулся тот и махнул рукой, мол, не надо. — Жду у центрального.       Соколова кивнула и, еще секунду зачем-то бегая глазами по лицу парня, скрылась за металлической дверью, следом выкрикивая «иду я, иду». Турбо закрыл за ней дверь и улыбнулся, в очередной раз затягиваясь. Он накинул на плечи куртку, стряхнул пепел с сигареты куда-то в снег и, коротко оглянувшись по сторонам, пошел к главному входу школы.       Соколова не заставила себя долго ждать. Она выскочила на улицу буквально через пять минут, судорожно оглядывая школьный двор в поисках Туркина. Улыбнулась, когда заметила его голубую вязаную кепку взглядом, и спешно подошла. В глазах у нее было столько тепла — Валера думал, что растает на месте. — Пошли? — с каким-то нетерпением сказала Женя, перехватив школьный портфель двумя руками перед собой.       Валера бросил тлеющую сигарету куда-то в сугроб и, как и вчера, не спрашивая разрешения, взял у нее из рук портфель. Честно сказать, он удивлялся, что такого тяжелого может таскать девчонка в школу. — Пошли, — коротко ответил Турбо, и они зашагали куда-то в сторону выхода со школьного двора.       Вечерняя Казань неохотно погружалась в тяжелые сумерки. На улице было около пятнадцати градусов мороза, но из-за порывистого, холодного ветра, казалось, что на дворе все минус двадцать пять. Под ногами хрустела замерзшая ледяная корка, а снег по краям дороги давно окрасился в грязно-серый цвет. Старые фонари на бетонных столбах горели через один, разливая вокруг тусклый желтый свет, в котором бешено кружились мелкие снежинки, падающие с крыш хрущевок. Из открытых форточек пятиэтажек доносился приглушенный гул телевизоров, где шла вечерняя новостная программа, а на пустующей детской площадке уныло скрипели проржавевшие железные качели. Во дворах во всю сновала молодежь: курила, смеялась, ругалась матом.       Валера шагал чуть впереди, наглухо застегнув воротник, Женя шла сзади, кутая нос в теплый бежевый шарф. Бантики на концах косичек уже совсем не царапали шею, и ветер будто немного затих. Рядом с ним все плохое теряло смысл.       Они болтали о чем-то непринужденном. Соколова рассказывала о том, как она прямо на сцене забыла последнюю строчку стиха, и смеялась, вспоминая, как сымпровизировала какую-то чушь. Турбо внимательно слушал ее рассказ, не перебивая, только периодически оглядывался на нее через собственное плечо. Нравилось наблюдать за ее эмоциями.       Через некоторое время Женя внезапно сбавила темп. Туркин услышал заглушающиеся шаги за спиной и тоже замедлил шаг, поравнявшись с девушкой. — А мы куда идем? — вдруг спросила Соколова, только спустя четверть часа заметив, что они все никак не могут дойти до ее дома.       Валера по-доброму усмехнулся и покачал головой, возвращая себе прежний темп ходьбы. — Гуляем. Ты уже пятнадцать минут за мной дворами ходишь и не заметила?       Женя смущенно отвела глаза, в которых тоже мелькнуло веселье. Она минуту молчала, будто переваривая информацию, а после вновь заговорила. О музыке, о погоде, о чем угодно.       Они пришли к ее подъезду в восьмом часу вечера. И Туркин, и Соколова уже не чувствовали кончиков пальцев из-за мороза, но никто никому в этом не признавался. Они бы и дальше гуляли, но уже слишком холодно и поздно. — Я чуть не забыла! — Женя берет у Турбо из рук свой портфель и, поставив его на перила, начинает что-то аккуратно из него доставать. Валера выглядывает из-за ее плеча, нахмурив брови.       Девушка вынимает из портфеля тетрадь, из нее — небольшой листик плотной бумаги. Это была новенькая, пахнущая типографской краской открытка к двадцать третьему февраля — с нарисованной красной звездой, золотым тиснением и лавровой веточкой. Женя достала из пенала ручку и, неловко обернувшись к парню, поджала губы. — Я когда собралась подписывать, поняла, что до сих пор не знаю твоего имени, — тихо сказала Соколова, и её голос прозвучал удивительно мягко в этой морозной пустоте.       Валера сглотнул вставший в горле ком. Он опустил взгляд на этот сложенный пополам цветной лист бумаги в варежках девушки, потом вновь поднял глаза на ее лицо. Слова закончились. Он смог выдавить из себя лишь одно: — Валера.       Женя пару раз моргнула и тепло улыбнулась. Перевернула открытку, бережно положила ее на портфель и аккуратным почерком начала выводить его имя рядом с заранее подготовленной подписью: «Валере в День Советской Армии. Будь самым сильным и ничего не бойся. Женя».       Соколова кинула ручку с фиолетовыми чернилами обратно в пенал и, закрыв портфель, несмело протянула открытку парню. Ее ладонь слегка подрагивала — она явно не привыкла дарить подобные подарки, но ей искренне хотелось сделать Туркину что-то приятное в этот день. — Вот, — сказала она, поджимая замерзшие губы, — это тебе. С праздником, Валера.       Турбо медленно вынул правую руку из кармана куртки. Обожженные пальцы все еще ныли от холода, но парень даже не поморщился. Он осторожно, словно держал хрупкий фарфор, принял открытку из ее дрожащей ладони. Фиолетовые чернила на морозе отливали легким глянцем. Буквы были ровными, каллиграфическими — так писали только отличницы, у которых в тетрадях никогда не было клякс. Туркин смотрел на свое имя, выведенное ее рукой, и чувствовал, как внутри все переворачивается. Всю сознательную жизнь на этих серых казанских улицах он был Турбо. Жестким, авторитетным парнем, который отвечает за пацанов и держит район. Про его настоящее имя здесь вспоминала разве что мать, когда ругала за поздние приходы домой. Но из уст Соколовой это «Валера» прозвучало так чисто и весомо, что у парня заныло под ребрами. Проклятая нежность. Она опять вернулась, но на этот раз прогонять ее совсем не хотелось. — Спасибо, Жень, — негромко, без привычной уличной хрипоты сказал он.       Туркин бережно, стараясь не помять жесткие картонные уголки, спрятал открытку во внутренний карман куртки — туда, где обычно носил сигареты или складной нож. Сейчас этот маленький цветной прямоугольник защищал его грудь надежнее любого оружия.       Женя кивнула на слова благодарности, сцепив руки за спиной. Она смотрела на Валеру, бегала глазами по его лицу и вот-вот собиралась на что-то решиться. Турбо нахмурил брови, уже почти открыв рот, чтобы спросить, что она задумала, когда девушка вдруг быстро, чтобы не передумать, приблизилась к парню и спешно чмокнула его в щеку, тут же отстраняясь. Уши под теплой шапкой загорели, Женя смущенно отвела взгляд и, прежде чем Валера сообразил, что только что произошло, сказала: — Спасибо, что пришел.       Туркин шумно сглатывает. Он поднимает на Соколову круглые глаза, в которых перемешалось все: нежность, удивление, смех и даже страх. Парень едва заметно дернул левой рукой, тут же остановив порыв желания прикоснуться к щеке, где только что были ее губы. Он смотрит на нее и не может найти слов, никаких. Валера чувствует себя так беззащитно и нелепо, что аж на стену готов лезть. — До завтра, — только и смог бросить он, глупо улыбнувшись.       Больше не в силах смотреть в ее горящие глаза, Туркин неспешно разворачивается и медленными шагами уходит прочь от подъезда. Под его кроссовками хрустит снег, вокруг вновь воет февральский ветер и моргает тусклый фонарь. Мир вокруг оставался прежним — опасным, злым, серым. Туркин прижал ладонь к куртке, так, чтобы со спины этого не было видно, чувствуя пальцами плотный картон открытки. На душе у него было странно и непривычно тихо.       А Женя продолжала стоять у подъезда, глядя ему вслед, и улыбалась в темноту. Завтра… Репетиций больше не будет. Он, наверное, забыл об этом. А когда вспомнит — найдет повод. Обязательно.