Глава 6

Утро было стерильно-безоблачным, словно сама погода получила указание не мешать мероприятию. Анжелика стояла у зеркала в своей гостиной, а Марго, исполняя роль стилиста, поправляла складки на её одежде. Это не было платье. Это был костюм — из тончайшей шерсти цвета слоновой кости, с жакетом строгого кроя и юбкой до колена. «Ты идешь не под венец, а на подписание важнейшего контракта в твоей жизни», — сказала Марго, вручая ей туфли-лодочки. Вместо фаты — элегантная шляпка-таблетка. Вместо букета — кожаный портфель, где лежали паспорт и заверенная копия брачного договора. Её «что-то старое» — была ручка отца, спрятанная во внутреннем кармане. «Что-то новое» — ледяной блеск решимости в глазах. Мать, Франсуаза, молча помогла ей надеть пальто. В её взгляде читалась горечь и понимание. «Он не позволит обидеть тебя», — тихо повторила она утренние слова, будто пытаясь убедить саму себя. Анжелика поймала себя на мысли, что очень сожалеет о своем решении все-таки дать согласие на этот брак. Написав в тот роковой вечер сообщение со словами "Я согласна", она в глубине души надеялась, что Пейрак напишет ей что передумал или просто не станет отвечать на ее сообщение. Но к ее глубокому разочарованию, буквально через пятнадцать минут после отправки смс сообщения на экране смартфона высветилось сообщение - "Регистрация в пятницу в 12, купите любое платье на ваш выбор, я все оплачу!". Вместо радости, которое должна была ощутить девушка, которой выпал такой счастливый билет -выйти замуж за миллиардера, Анжелика ощутила страх и горечь и впервые с момента, когда она узнала о наследстве отца, девушка дала волю эмоциям и заплакала навзрыд на плече у подруги.

* * *

Церемония была назначена в мэрии седьмого округа — выбрано за сдержанную элегантность и удалённость от папарацци. У подъезда их уже ждал чёрный лимузин с тонированными стеклами. Первый барьер был взят. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь эхом каблуков по мраморному полу. Всё было правильно, красиво и бездушно: несколько гостей -Марго, Бернар, мать Анжелики и ее брат, мелодичный голос чиновника, разносящийся под сводами. И ОН!!! Жоффрей де Пейрак, человек, которого, как ей казалось, она ненавидит всей душой. Он стоял у стола, безупречный в черном костюме, словно только что сошёл со страницы финансового отчёта. Его осанка, прямой взгляд, лёгкий наклон головы — всё излучало холодную уверенность. Когда она подошла, он кивнул ей, как деловому партнёру, явившемуся на совещание вовремя. Ни тени волнения, ни намёка на сомнение. От него веяло таким ледяным спокойствием, что по коже Анжелики пробежали мурашки. Это не было волнением. Это была физиологическая реакция на что-то чуждое, подавляющее. Чиновник заговорил о любви, верности и семье. Слова висели в воздухе неуместным, почти кощунственным фарсом. Анжелика чувствовала, как её пальцы холодеют. Она на мгновение взглянула на профиль Пейрака и ловила себя на мысли, насколько отталкивающей казалась ей эта бесстрастная красота, эта выверенная до миллиметра гармония. Он был как идеально отполированный клинок — восхищал мастерством, но пугал своим предназначением. Кульминацией стал обмен кольцами. Это были не обручальные кольца, а массивные платиновые печатки с гравировкой — его фамильный герб. Когда он взял её руку, его пальцы были сухими и прохладными. Прикосновение длилось мгновение, но она успела почувствовать шероховатость кожи и скрытую в ней силу. Он надел кольцо на её палец с той же целеустремлённой точностью, с какой подписывает документ. Взгляды их встретились. И она не увидела в его глазах ничего — ни торжества, ни любопытства, ни даже простого человеческого участия. Только концентрацию на выполняемой задаче. Её тошнило от этой пустоты. «Объявляю вас мужем и женой по закону Французской Республики». Фраза прозвучала как приговор. Они повернулись к мнимым «гостям». Жоффрей предложил ей руку. Рукав его пиджака был из тончайшей шерсти, но прикосновение к нему жгло кожу словно раскалённый металл. Она едва сдержала порыв отдёрнуть ладонь. На выходе из ратуши их ждал сюрприз. Вспышка. Одинокая, резкая. Фотограф, притаившийся за колонной, успел сделать два кадра, прежде чем подоспевший человек в тёмном костюме мягко, но настойчиво увел его в сторону. Пейрак не дрогнул. Он лишь чуть сильнее сжал её локоть, не как знак поддержки, а как сигнал: не оборачивайся, не показывай слабость. Это был их первый враг, и он уже здесь. От этого осознания стало ещё холоднее. Он помог ей сесть в лимузин. Двери закрылись, отсекая внешний мир. В салоне пахло кожей и дорогим парфюмом, который он использовал. Запах был приятным, но он вызывал у Анжелики тошноту. Она прижалась к своему окну, стараясь занять как можно меньше места. Машина тронулась. Он не смотрел на неё, уставившись в планшет. — Первая публичная апробация пройдена, — произнёс он, не отрывая взгляда от экрана. — Вы держались достойно. Она не ответила. Слова застревали в горле комом обиды и унижения. Он привёз ее в свой пентхаус на набережной Бранли (1). Лифт поднялся на самый верх, открыв дверь в пространство, больше похожее на музей современного искусства, чем на жилой дом: панорамные окна, полированный бетон, сталь, несколько лаконичных предметов мебели. Все это казалось Анжелике безупречным, но одновременно таким стерильным и абсолютно бездушным. Пейрак провёл её по залу, его шаги гулко отдавались в пустоте. — Ваши апартаменты — слева, — он указал рукой на коридор. — Там всё необходимое. Мои — справа. Элен, экономка, будет к вашим услугам с утра. Спокойной ночи, Анжелика. Он произнёс её имя впервые, но это прозвучало не как интимность, а как официальное утверждение нового статуса. На мгновение он остановился, как будто ждал от нее ответа, но так и не дождавшись ответа, развернулся и ушёл в свою часть дома. Дверь закрылась с тихим щелчком. Анжелика осталась стоять одна в центре гигантской гостиной. Глухая тишина давила на уши. Она подошла к окну, упираясь лбом в ледяное стекло. Внизу раскинулся Париж, сияющий и безразличный. Она сжала в кулаке платиновую печатку, впившуюся в палец. С силой стянув её и зажав в ладони, почуствовала, как металл нагревается от тепла её кожи. Она обвела взглядом стерильное великолепие вокруг. Это не был дом. Это была самая роскошная тюрьма в мире, а её смотритель — человек, который вызывал у неё лишь леденящую неприязнь. И первый шаг в этой вынужденной близости был сделан. Самый трудный — пересечь порог и остаться здесь наедине с тем, кто отныне был её мужем.

* * *

Первая ночь в пентхаусе на набережной Бранли стала для Анжелики бесконечной пыткой осознания. Она лежала на огромной кровати под стерильно-белым покрывалом в своей «гостевой» спальне и не могла сомкнуть глаз. Комната была воплощением безупречного вкуса и дорогого минимализма: панорамное окно от пола до потолка, открывающее вид на сияющий огнями Париж, стены цвета слоновой кости, пара абстрактных картин в тонких рамах. Здесь не было ни одной лишней вещи, ни намёка на уют. Это было пространство из глянцевого журнала, где всё идеально и безжизненно. Воздух был густым и неподвижным, пахло кожей и каким-то холодным, дорогим ароматизатором с нотками сандала. Она скучала по дому до физической боли. По запаху маминого яблочного пирога, доносившемуся с кухни, по назойливым вопросам брата Поля, по скрипу старого паркета в коридоре. По той живой, пусть и скромной, жизни, которую у неё отняли. На протяжении всего дня слёзы подступали к ее горлу, но она сжимала кулаки, не позволяя им пролиться, понимая что малейшая слабость приведет к катастрофе и их замысел раскроется. Но сейчас, когда никто не мог ее видеть, Анжелика дала волю эмоциям и почти беззвучно заплакала. Утром её встретила Элен, экономка — женщина лет шестидесяти с седыми волосами, убранными в строгий пучок, и внимательным, всё замечающим взглядом. Её движения были выверены и бесшумны, а почтительное «мадам де Пейрак» звучало как отточенная годами формальность. В этой преданности, обращённой исключительно к хозяину, Анжелика почувствовала себя чужой на этой территории, незваной гостьей. Завтрак подали в столовую, где один только обеденный стол из тёмного полированного дерева мог бы вместить всю её семью. Жоффрей уже ждал её, уткнувшись в планшет. Он был одет уже не так эллегантно как обычно, на нем были черные джинсы и светлая кофта и Анжелика внезапно поймала себя на мысли, что даже в повседневной одежде ей новоявленный муж выглядит элегантно. - Доброе утро, — произнёс Пейрак, не глядя на неё. — Присаживайтесь». Она молча заняла место напротив. Между ними лежала не просто широкая столешница, а целая пропасть. Элен поставила перед Анжеликой завтрак и чашку кофе, когда горничная удалилась, Пейрак отложил планшет. Его взгляд, наконец, упал на неё, тяжёлый и оценивающий. - Я полагаю, нам следует обсудить условия нашего... сосуществования, — начал он, и его голос был ровным и деловитым. — Ваш распорядок дня — ваше личное дело. Вы можете продолжить учёбу и работу в «Le Clairon». От вас требуется лишь присутствие на моей стороне на официальных мероприятиях. Ужины, благотворительные вечера, светские рауты. Публика должна видеть счастливую и гармоничную пару. При этих словах Анжелика невольно фыркнула, но тут же подавила порыв. Счастливую? Чтобы изображать счастье, ей нужно быть учиться не на журналиста, а поступать в театральный. Он заметил её реакцию, и в уголках его губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку. «Игра, мадам, требует жертв. Что касается финансов...» Он достал из кармана л чёрную матовую карту и протянул ее Анжелике - «Ваш личный бюджет. Без ограничений. Одежда, книги, всё, что сочтёте нужным». Она послушно взяла карту и положила ее на стол рядом с собой. Она смотрела на него, и её переполняла смесь гнева и унижения. Он купил её. И самое ужасное, что он купил её молчание, её улыбки на публике, её игру в послушную супругу. - А что насчёт моей настоящей жизни?— тихо спросила она, и голос её дрогнул, к её собственному ужасу. - Что вы имеете ввиду под этим выражением, мадам? - спросил он насмешливо. - Я говорю о своей работе, своих привычках и своей семье - сказала она с серьезным выражением лица, чтобы дать понять, насколько для нее это важно. - Она остаётся при вас, — холодно парировал Пейрак. — Как и моя — при мне. Но вынужден вас предупредить, мадам, будьте оторожны с любовными связями, не показывайтесь журналистам на глаза и не вздумайте забеременеть, я не признаю ребенка, об этом написано в нашем брачном контракте, если вы помните!. Анжелика буквально вспыхнула от его слов. Как он смеет так думать о ней! Ей хотелось сказать какую-нибудь колкость в ответ, но у нее пропал дар речи при взгляде на него. Что происходит? Почему я робею, когда остаюсь наедине с этим человеком? Он встал, и его тень снова, как вчера, на мгновение закрыла от неё свет. - Наши апартаменты разделены. Эта дверь, — он кивнул в сторону коридора, ведущего в его крыло, — будет всегда закрыта. Для нас обоих. Хорошего дня, мадам!. Он вышел из столовой, и его шаги быстро затихли в глубине дома. Анжелика осталась сидеть, глядя на сияющую пластиковую карту. Она чувствовала себя птицей в золотой клетке, у которой есть всё, кроме самого главного — свободы и права на собственные чувства.

* * *

Жоффрей де Пейрак, закрыв за собой дверь своего кабинета, прислонился к косяку и с силой провёл рукой по лицу. Вид наполненных тоской глаз Анжелики сводил его с ума. Он видел, как она сжалась, когда он протянул ей эту чёртову карту. Видел отторжение и боль в каждом её вздохе. Ему, привыкшему к женскому вниманию, было больно от того, что в её глазах он был не спасителем, а похитителем, тюремщиком, который ради своей выгоды сломал её жизнь. Он хотел закричать, что это не так. Хотел объяснить, что этот брак — единственный щит, который он смог придумать против Дюплесси и для неё самой. Что, оставшись одна с таким наследством, она была бы сметена и уничтожена. Но он не мог. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком много врагов поджидало его слабины. Прояви он хоть каплю мягкости, и они оба погибнут. Эта мысль была его единственным утешением и его вечным проклятием. Он подошёл к бару, налил виски — неразбавленного, и залпом осушил бокал. Жгучая жидкость обожгла горло, но не смогла заглушить жгучую жалость к ней и странную, щемящую нежность, которую он чувствовал каждый раз, глядя на её упрямый подбородок и прячущую боль улыбку. Как же была красива эта женщина, зеленые глаза, точеная фигура, золотые волосы, то рассыпанные по плечам, то убранные в прическу. Ему хотелась, чтобы она смотрела на него иначе, хотел видеть на ее лице улыбку, а не выражение отвращения и ненависти. Но дело сделано, он загнал её в эту роскошную тюрьму. И теперь ему оставалось лишь молча наблюдать из-за решётки собственного одиночества, как она в ней томится. (1) Набережная Бранли - набережная вдоль левого берега Сены. Названа в честь Эдуарда Бранли (1844—1940), французского изобретателя и медика.