Глава 14

"Иногда стены рушатся не от удара, а от одного лишь взгляда. И тогда душа, как крепость, сдаётся без боя."

* * *

Обратный путь в отель занял всего несколько минут. Жоффрей, не выпуская руки Анжелики, твёрдым шагом повёл её через переполненный вестибюль «Метрополя», мимо удивлённых гостей и персонала, к ближайшему выходу на улицу. Он не стал ждать машину — их отель был виден прямо через площадь, под луной, плывущей над куполами соборов. Они вышли на оживлённую ночную Моховую. Воздух, уже не такой спёртый, как в банкетном зале, пах асфальтом после недавнего дождя, выхлопами машин и далёким ароматом цветущих лип. Анжелика шла, почти не видя ничего перед собой, целиком полагаясь на его руку, которая вела её сквозь толпы поздних прохожих и болельщиков. Она была закутана в его смокинг, который он накинул ей на плечи поверх шали, и всё ещё чувствовала на своей коже леденящее прикосновение тех отвратительных рук. Но ещё сильнее она чувствовала тепло его ладони, сжимающей её пальцы с такой силой, будто он боялся, что она споткнётся, упадёт, исчезнет, если ослабит хватку хоть на мгновение. Они не разговаривали. Его молчание было густым, тяжёлым, как расплавленный свинец. Она украдкой взглянула на его профиль, резко очерченный в свете рекламных вывесок и фонарей. Его челюсть была напряжена до боли, взгляд устремлён прямо перед собой, но в уголках глаз, в напряжённых мышцах щеки, читалась первобытная, неостывшая ярость. От этого ей стало почти страшно. И в то же время — невероятно, до головокружения, безопасно. Он не просто защитил её — он сокрушил обидчика с такой неукротимой яростью, что это сломало все её внутренние барьеры. Это был поступок не расчётливого бизнесмена или формального мужа, а поступок мужчины, для которого она стала своей. Они миновали освещённую площадь, где даже ночью гуляли туристы, и через несколько шагов оказались под знакомыми сводами своего отеля. Портье, увидев их, мгновенно распахнул массивную дверь. В лифте молчание стало ещё более оглушительным. Он стоял, глядя на цифры над дверью, не выпуская её руки. Она чувствовала, как под её пальцами бьётся пульс на его запястье — учащённый, громкий, в такт бешеному стуку её собственного сердца. Когда дверь люкса закрылась за ними, отсекая шум коридора, Анжелика наконец выдохнула. Пространство, залитое мягким светом ночных бра и мерцанием огней Красной площади за панорамным окном, внезапно показалось слишком большим, слишком пустым. Она машинально сделала шаг в сторону своих комнат. — Анжелика. Его голос, тихий и хриплый, остановил её. Она обернулась. Он не двигался, стоял посреди гостиной, сняв смокинг и оставшись в белоснежной рубашке. В его взгляде не было ни ярости, ни холодности. Была только усталость и какая-то новая, обнажённая уязвимость. — Прости, — сказал он просто. — Прости, что допустил это. Что подпустил к тебе такую грязь. Эти слова, произнесённые с такой искренней болью, обезоружили её окончательно. Вся её ледяная броня, все обиды, вся гордость рассыпались в прах. — Это не твоя вина, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Ты... ты пришёл. Ты защитил меня. — Я должен был предвидеть. Чувствовать. Я видел, как он на тебя смотрит. — Он провёл рукой по лицу, и она впервые заметила ссадины на его костяшках. Бездумно, повинуясь внезапному порыву, она сделала несколько шагов к нему, протянула руку и легонько коснулась его пальцев. — Ты поранился. Этот мимолётный, нежный жест стал искрой, от которой вспыхнуло всё. Жоффрей взглянул на неё, и в его глазах, тёмных и бездонных, как ночное море, вспыхнул такой огонь, что у Анжелики перехватило дыхание. Он медленно, как бы давая ей время отступить, обвил её пальцы своими, а затем поднял её руку к своим губам. Его поцелуй на внутренней стороне запястья, там, где стучала жилка, был горячим, влажным и бесконечно нежным. Электрический разряд пробежал по всему её телу. — Анжелика, — он прошептал её имя, как молитву, как признание. — Я больше не могу. Не могу притворяться, что ты для меня просто договор. Не могу смотреть, как ты отдаляешься. Не могу выносить эту пустоту между нами. Он отпустил её руку, чтобы обеими ладонями прикоснуться к её щекам, заставить её смотреть ему в глаза. Его пальцы трепетали. — Ты вошла в мою жизнь, в мой холодный, выстроенный по плану мир, как ураган. Ты со своей гордостью, со своими слезами, со своим смехом, который я слышал так редко. Ты заставил меня чувствовать. И это... это сводит меня с ума. Он на мгновение замолчал, а потом произнес: - Я люблю тебя! Произнося эти слова, он смотрел ей прямо в глаза. От его слов у Анжелики подкосились ноги. Слёзы, которые она сдерживала весь вечер, наконец хлынули по её щекам, горячие и солёные. Она не пыталась их скрыть. — Ты шутишь!? - не веря своим ушам прошептала она. Но вновь посмотрев в его глаза она поняла, что он говорит искренне, возможно настолько искренне, как никогда ранее. Она продолжила: — Я, боялась поверить. Боялась, что это всё игра. Что все те женщины... что я для тебя просто очередная обязанность. — Никогда, — голос Жоффрея звучал твёрдо, как клятва. — С той первой встречи на яхте, когда я увидел тебя с блокнотом в руках, испуганную и такую прекрасную... что-то перевернулось. Ты не обязанность. Ты... наказание и дар. Мука и спасение. Я пытался держать дистанцию, боясь напугать, разрушить эту хрупкость. Но сегодня, когда я увидел его руки на тебе... я понял, что потеряю рассудок, если другой мужчина прикоснется к тебе или кто-то причинит тебе боль. Я понял, что не могу жить без тебя. Не как муж по контракту. Как мужчина, который любит свою женщину. Слово «любит» повисло в воздухе, огромное, пугающее и невероятно прекрасное. Оно эхом отозвалось в её сердце, заставив его биться в бешеном ритме. Она подняла руку, положила свою ладонь поверх его, прижимающейся к её щеке. Больше не было страха. Была только правда, наконец вырвавшаяся на свободу. — И я, — прошептала она. — Я тоже... пыталась бороться. Думала, что ревность — это слабость. Что мои чувства — ошибка. Но когда ты ударил его... не из-за оскорбления твоего имени. А из-за меня. Только тогда я поняла. Поняла, как сильно... Она не договорила. Он наклонился и поймал её губы своими. Этот поцелуй не имел ничего общего с тем, единственным, у Эйфелевой башни. Тот был первым трепетным открытием, вспышкой удивления и зарождающегося влечения. Он оставил в ней сладкое, смущающее недоумение. Этот же был иным. Это был не вопрос, а ответ. Не пробная вспышка, а полное затмение разума. Это был потоп. Падение и полёт одновременно. Если тот первый поцелуй был ветерком, заигравшим с пламенем свечи, то этот сметал всё на своём пути, как ураган. В нём была вся накопленная с той парижской ночи тоска, вся невысказанная нежность, вся ярость за пережитые муки непонимания и облегчение от того, что они наконец позади. Губы Жоффрея были требовательными, но нежными, его руки обвили её талию, прижимая к себе так плотно, что она чувствовала каждый мускул его тела, биение его сердца в унисон с её собственным. Мир сузился до точки соприкосновения их губ, до тепла его рук, до головокружительного аромата его кожи, смешанного с запахом ночи и далёким отголоском табака. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, лбы их соприкасались. Его дыхание, тёплое и неровное, смешивалось с её. — Я не хочу тебя пугать, — прошептал Жоффрей, его губы скользнули по её щеке, смывая следы слёз. — Скажи «стоп» — и я остановлюсь. Она в ответ только отрицательно покачала головой, её глаза, сияющие от слёз и нового понимания, без страха смотрели на него. Как она могла считать его неприятным, бояться заглянуть в его бездонные чёрные глаза? Этот мужчина был самым красивым из всех, которых она когда либо встречала в своей жизни. — Не останавливайся, — сказала она так тихо, что это было почти движение губ. — Я твоя. Всегда была. Эти слова стали разрешением, ключом, отпирающим последние замки. Он снова поцеловал её, и в этом поцелуе уже была иная нетерпеливая нежность. Его пальцы нашли крошечную молнию на её платье и медленно, давая ей почувствовать каждый сантиметр освобождающейся кожи, спустили её. Тяжёлая ткань мягко соскользнула с её плеч и упала к её ногам, оставляя её в одном только тонком шёлке нижнего белья и чулках. Он оторвался от её губ, чтобы посмотреть на неё, и в его взгляде было такое благоговейное восхищение, что её охватила не стыдливость, а гордая радость. — Ты невыразимо прекрасна, — прошептал он, и его руки, тёплые и нежные, легли ей на бёдра, скользнули вверх по талии, к рёбрам, к ключицам, открывая для себя каждую линию её прекрасного тела. Его прикосновения были исследовательскими, почти молитвенными, разжигая в её теле тлеющий до сих пор огонь. Но внезапно она отстранилась от него, опустила голову и скрестила руки на груди, прикрывая, свою наготу. Жоффрей встревожено спросил: - Что случилось? Я сделал тебе больно? Анжелика отрицательно покачала головой и подняв на него свои зелёные, полные нежности глаза пробормотала: - Ты ведь знаешь, что у меня ... у меня еще не разу этого не было... Она не могла подобрать слова, но он все понял без слов, нежно поцеловал ее в губы и прошептал: - Все будет хорошо, доверься мне. Он поднял её на руки так легко, будто она невесомая, и понёс в спальню. Его шаги были уверенными, но неспешными. Он уложил её на простыни, цвета слоновой кости, мягкие и прохладные под её обнажённой спиной, и отступил на шаг, чтобы сбросить с себя рубашку. В тусклом свете, падающем из гостиной, его тело предстало перед ней во всей мужественной силе: широкие плечи, мощная грудь, мускулы, старые, почти зажившие шрамы на животе и груди и та самая упругая худоба, скрывающая стальную силу. Он казался Анжелике воплощением власти и грации. Он вернулся к ней, и его тело прикрыло её, вес его был надёжным, а не давящим. Он снова нашел ее губы, опустился к шее, на трепетную впадину между ключицами. Каждое прикосновение его губ было словом в новом, немом языке любви, который Анжелика только начинала изучать. Его руки были терпеливы и искусны, они будили в её неопытном теле отклики, о которых она и не подозревала. Стыд растворился в волнах нарастающего желания, в робких, а затем всё более смелых ответных прикосновениях её пальцев к его коже, к шрамам на его спине, к его волосам, шеи, мускулистым рукам. Когда настал момент истинного единения, он замер над ней, его глаза, полные страсти и вопроса, впились в её. Она увидела в них не только желание, но и заботу, и трепетную нежность. — Я буду нежен, — пообещал он, и его голос был хриплым от еле сдерживаемого желания. Она кивнула, обвила его шею руками и притянула к себе, чтобы прошептать ему в губы: — Я не боюсь. С тобой - я ничего не боюсь! И тогда границы между ними исчезли. Когда он вошел в нее, Анжелика почувствовала острую, обжигающую боль нового опыта, заставившую её вскрикнуть и вцепиться ему в плечи. Но он, почувствовав это, замер, осыпая её лицо, губы, шею поцелуями, шепча слова утешения и любви. А потом боль уступила место иному чувству — странному, глубокому, всепоглощающему. Ощущению целостности. Того, что пустота, которую она носила в себе до этого момента, наконец заполнилась. Ритм их движений, сначала неловкий, нашёл свою гармонию, превратившись в древний, прекрасный танец любви. Он вёл её, увлекая за собой на вершины, о которых она не смела мечтать. Мир расплылся в калейдоскопе ощущений: его губы на её коже, его руки, держащие её, его шёпот, её собственные стоны, смешивающиеся с его тяжёлым дыханием. И когда волна наконец накрыла её, сокрушительная, ослепительная, вырывая из груди его имя, он последовал за ней, его тело содрогнулось в последнем, мощном движении, и он прошептал ей в губы то самое слово, которое теперь навсегда принадлежало им обоим: «Любовь моя». Они лежали, сплетённые воедино в тишине, нарушаемой только постепенно утихающим дыханием. Он не отпускал её, прижимая к своему поджарому телу, его губы были прижаты к её виску. Анжелика чувствовала всеобъемлющее спокойствие. Слёзы снова навернулись на её глаза, но теперь это были слёзы очищения, счастья, абсолютного принятия. Жоффрей почувствовал как задрожали ее ресницы и приподнялся на локте, чтобы взглянуть на неё. В его взгляде была тревога. — Что с тобой, любимая? Она улыбнулась сквозь слёзы. — Все хорошо, слишком хорошо. Это... слёзы счастья. Я не знала, что это так чудесно. Его лицо озарила мягкая улыбка. Он снова привлёк её к себе, успокаивающе поцеловал в губы и встал с кровати. Жоффрей, уловив смущенный взгляд Анжелики, с лёгкой, почти незаметной улыбкой обернул вокруг бедер полотенце. Он подошёл к панорамному окну, став тёмным силуэтом на фоне сияющего полотна ночного города. Москва жила внизу своей неутомимой жизнью: огни машин струились по улицам золотыми реками, а купола соборов, подсвеченные снизу, парили в темноте, словно тёплые световые острова в холодном море ночи. Анжелика не могла оторвать от него глаз. Его высокая фигура, освещённая отблесками мегаполиса, казалась не просто идеальной — она была высечена из самой сути ночи, из твёрдости скалы и одновременно из податливой тени. В каждом контуре, в напряжении широких плеч читалась сила, которая только что была так нежна с ней. Тихо скользнув с кровати, она подняла с пола его рубашку. Ткань, ещё хранившая тепло его тела и тонкий аромат парфюма, упала на неё тяжёлой, шелковистой волной. На её хрупкой фигуре она превратилась в короткое платье, кончики рукавов скрывали кисти, а подол едва касался середины бедра. Запах Жоффрея — кожи, сандалового дерева и чего-то неуловимо мужского — окутал её, как вторая кожа, как самое интимное из объятий. Она подошла к мужу сзади, босая и беззвучная на тёплом паркете. Не говоря ни слова, обвила его руками за талию, прижалась щекой к его спине, к напряжённым мышцам. А потом губы её коснулись одного из шрамов — длинного, чуть рельефного следа у лопатки. Поцелуй был лёгким, как прикосновение мотылька, но он означал больше, чем тысячи слов: «Я принимаю. Всю твою историю. Все твои битвы. Теперь они и мои». Жоффрей вздрогнул, как от удара током, но не боли — от прорывающегося чувства, столь сильного, что оно сломало даже его железное самообладание. Медленно, почти ритуально, он развернулся, взял её лицо в ладони и посмотрел в глаза, полные безмолвного вопроса и невысказанной нежности. А потом, не выпуская её взгляда, развернул её к окну, притянул спиной к себе, и его тёплые руки сомкнулись на её талии, крепко и бережно. Так они и стояли, слившись в один силуэт на фоне бескрайнего города. Он — её опора и защита, она — его мягкость и покой, который он так давно искал. Внизу ползли огни, купола светились, а в огромном окне отражались их лица — больше не чужие, а нашедшие друг в друге тихую гавань после долгого плавания. На Спасской башне Кремля куранты размеренно пробили два раза. Два чистых, низких удара, прорезавших ночную тишину и растворившихся в ней. Это был не просто бой часов. Это был отсчёт. Отсчёт нового времени. Их времени. Они стояли так, пока эхо курантов не растаяло в ночи. В тишине, что воцарилась после, Жоффрей наконец позволил себе осознать это простое, оглушительное чудо: она здесь. В его руках. Не как временная спутница или формальная жена, а как его. Её доверчивая спина прижата к его груди, её тонкие пальцы лежат поверх его рук на её талии. Внутри него, где годами царили холодный расчёт и напряжение, разлилось незнакомое, всеобъемлющее тепло. Это было счастье. Не ликующее, а глубокое, спокойное и укореняющееся, как вековой дуб. Желанная женщина наконец-то стала принадлежать ему по-настоящему. Он наклонился, чтобы его губы коснулись её виска, чуть влажного от недавней страсти. — Теперь ты точно никуда не денешься, мадам де Пейрак, — прошептал он, и в его голосе не было привычной иронии, только сокровенная, почти торжественная нежность. Она прижалась сильнее, повернув голову так, чтобы видеть его профиль краем глаза. — И не собираюсь, — её ответ был тихим, но твёрдым, как клятва. — Разве что… от этого окна до кровати. Я, кажется, замерзаю. Он усмехнулся — низко, счастливо — и легко подхватил её на руки, как и тогда, унося из гостиной. Она вскрикнула от неожиданности и обвила его шею, уткнувшись носом в шею. — Приказ моей королевы — закон, — провозгласил он, делая несколько широких шагов и бережно опуская её на простыни, всё ещё пахнущие их любовью и ночным воздухом. Он сбросил полотенце и лег рядом, сразу притянув её к себе. Анжелика прижалась к нему и положила голову ему на грудь. Он натянул на них тяжёлое шёлковое покрывало, и мир сузился до тёплой темноты, биения двух сердец и ровного дыхания. Так уставшие и счастливые они уснули в объятиях друг друга.

* * *

Утреннее солнце Москвы, пробиваясь сквозь шторы, залило золотом просторный гостиничный номер. Анжелика открыла глаза с ощущением, будто всё её тело наполнено тихим, пульсирующим блаженством. В животе порхали бабочки, а на губах застыла лёгкая улыбка — отголосок вчерашнего шёпота, что звенел в памяти, как колокольчик: «Любовь моя». Она лежала на животе, обнажённая. Всю ночь рубашка была лишь досадной помехой для сонных ласк Жоффрея, его тёплых ладоней на её упругой груди, и он давно сбросил её на пол. Сейчас одеяло сползло почти до колен, и Анжелика потянулась, чтобы натянуть его, но тёплая мужская рука мягко удержала её запястье. В тот же миг к её спине, у самой поясницы, прикоснулись губы. Нежный, почти воздушный поцелуй. Затем ещё один — чуть выше. И ещё, медленным, мучительно сладким шествием, поднимаясь по позвоночнику к самой шее. Из её горла вырвался сдавленный, медовый стон. Она перевернулась на спину и встретилась взглядом с Жоффреем. Он с нежной улыбкой смотрел на нее, подперев голову рукой. Она давно, ещё до их первой ночи, замечала на его левом запястье причудливую татуировку — вертикальную строку цифр и знаков, похожую на шифр. Но рассмотреть её толком не удавалось. Теперь, в ярком утреннем свете, она видела её отчётливо: 48.8 2.1 0511-RCK K13-PGH 9/7 Δ 873 Сухие, выбитые чётким шрифтом символы, будто шрам от принтера. Анжелика интуитивно поняла — это не украшение. Это что-то сокровенное, выжженное на коже, страница из книги, которую она ещё не читала. Она поймала себя на мысли расспросить его, но не сейчас. Позже. — Доброе утро, счастье моё, — прошептал Жоффрей, и его слова, смешанные со сладким дыханием, коснулись её губ в лёгком, обещающем поцелуе. — Доброе утро, — еле слышно ответила Анжелика, обвивая его шею руками. Он отстранился на мгновение, чтобы разглядеть её. Анжелика на шёлковых простынях была воплощением утренней, слегка растрёпанной неги. Рассыпавшиеся по подушке волосы, губы, припухшие от поцелуев, трепетная обнаженная грудь, вздымающаяся в такт дыханию… Жоффрей смотрел и чувствовал, как захватывает дух от осознания простого чуда: эта прекрасная женщина теперь — его. Его жена. И это он вчера стёр границу между девичьей робостью и уверенной страстью, сделав её своей — полностью и навсегда. — Давай закажем завтрак в номер? — предложил он, проводя пальцем по её щеке. Анжелика кивнула, внезапно ощутив ужасный голод. Он накинул банный халат и вышел в гостиную зону, чтобы позвонить. Пока он заказывал еду, Анжелика скользнула в ванную. Роскошное джакузи с мини-бассейном манило, но сейчас ей хотелось лишь бодрящих струй душа. Она быстро ополоснулась, закуталась в пушистое полотенце и вернулась в спальню. Жоффрей лежал на кровати, подложив руки под голову, и явно ждал её. — Завтрак ещё не принесли? — деловито спросила она, делая вид, что не замечает его пристального взгляда. — Я умираю с голоду. — Пока нет. Я попросил принести позже, — его губы тронула хитрая улыбка. — А почему не сейчас? — удивилась она, останавливаясь у кровати. — А сейчас, — он чуть прищурился, протягивая к ней открытую ладонь в безмолвном приглашении, — я собираюсь снова любить свою жену. Анжелика рассмеялась, отдавая ему свою руку. Он рывком притянул её к себе, Анжелика почувствовала влажный жар его губ, грубуб ткань его халата на её обнажённой коже, ловкие пальцы, срывающие с неё полотенце. На этот раз не было ни тени боли, лишь нарастающая, всепоглощающая волна. Он овладевал ею одновременно властно и нежно, а она отвечала ему в унисон, тонув в водовороте ощущений. В комнате стоял лишь прерывистый шепот кожи, учащённый стук двух сердец и тихие, сдавленные стоны, венчавшие их утреннее таинство. Визуализацию и закулисье фанфика вы найдёте в Telegram:@angelique_joffrey (введите ник в поиск).