Глава 15

Следующий месяц их жизни растворился в калейдоскопе городов, стадионов, отелей и бесконечных поездок. Чемпионат мира кидал их по карте России, как два счастливых и неразлучных шарика в гигантской лотерейной машине. Мир за стёклами поезда менял пейзажи: от монументальной, неоново-исторической Москвы к волжским просторам Казани, от казанских минаретов к патриархальному покою Нижнего Новгорода, где сливались Ока и Волга. Они были не просто зрителями — они были частью эпического праздника, который захватил всю страну. Но для них двоих этот турнир стал чем-то большим: свадебным путешествием, которого у них никогда не было. Продолжением той московской ночи, растянувшимся на тридцать один день и ночь. Их дни были выстроены с военной точностью, которой Жоффрей придерживался даже в раю. Утром — совещания по спутниковой связи. Он уходил в свой временный кабинет, развёрнутый в гостиничном люксе или в отдельном купе поезда, и погружался в отчёты «Océanis Énergie», в новости о проекте «Нептун» и других проектах его огромной корпорации, в бесконечные звонки с Бернаром и руководителями отделов и проектов. Его лицо становилось сосредоточенным, голос — ровным и жёстким, тем самым «голосом Пейрака», который заставлял трепетать подчинённых. Но теперь, прежде чем захлопнулась дверь, его взгляд всегда находил Анжелику — читающую у окна, выбирающую платье, просто смотрящую на город, — и в нём вспыхивала быстрая, тёплая искорка. Это было его молчаливое «я здесь, я твой». И этого было достаточно, чтобы её сердце замирало. После работы начиналась их общая жизнь. Они посещали матчи сборной Франции, и Анжелика, никогда не бывшая фанаткой футбола, ловила себя на том, что замирает, когда мяч летел в штрафную, и вскакивала с трибуны, сжимая руку Жоффрея, когда забивали «синие». Он же смотрел игру с аналитической холодностью профессионала, но его глаза смягчались, когда он видел её неподдельный восторг. Они гуляли. В Казани бродили по ночной набережной у стен древнего Кремля, смешавшего купола и полумесяцы, и он рассказывал ей о столкновении культур, о Золотой Орде, а она слушала, удивляясь глубине его знаний, не связанных с бизнесом. В Нижнем Новгороде поднялись на Чкаловскую лестницу, и он, несмотря на свою хромоту, преодолел все ступени, лишь крепче сжимая её руку, а наверху, когда она запыхалась, нежно провёл пальцем по её щеке и сказал: «Всякая высота покоряется, если есть ради кого дышать». Они открывали друг друга заново. Анжелика, всегда скованная и настороженная, расцвела, как бутон под южным солнцем. В ней появилась новая, томная уверенность в движениях, мягкая влажность во взгляде, когда он задерживался на ней. Она смеялась чаще — звонко, без оглядки. Теперь она не боялась задавать вопросы, спорить, отстаивать своё мнение за ужином, даже если он касался его бизнеса. Она стала женщиной — не только в физическом смысле, но в полном, сияющем понимании этого слова. Женщиной, знающей свою силу и свою ценность. И эту ценность она черпала в его любви, как из неиссякаемого источника. Жоффрей менялся тоже. Его ледяная броня, казавшаяся непробиваемой, превратилась в прозрачный, тёплый лёд, сквозь который было видно бьющееся сердце. На публике он по-прежнему был графом - бизнесменом Пейраком — сдержанным, властным, безупречным. Но наедине с ней он позволял себе быть усталым. Позволял ей видеть, как он потирает переносицу после сложного звонка. Разрешил ей однажды помассировать ему плечи, напряжённые от часов, проведённых за столом. И когда её пальцы коснулись старых узлов на его мышцах, он издал тихий, почти кошачий звук облегчения и доверия, от которого у неё внутри всё перевернулось. Ночью их мир сужался до размеров гостиничного номера, до большой кровати под белым бельём. Их любовь не знала усталости. Она была разной: иногда стремительной и страстной, как шторм, сметающий всё на пути; иногда медленной, исследующей, нежной до слёз. Он открывал для неё новые грани чувственности, а она, с детской непосредственностью и жадностью неофита, училась и отвечала. Он мог разбудить её среди ночи поцелуем в плечо, и она, не открывая глаз, улыбалась и тянулась к нему, уже зная, каким будет его следующий шаг, и предвосхищая его. Она выучила язык его тела, как свой родной. Именно в одну из таких тихих, насыщенных близостью ночей в отеле Санкт-Петербурга, когда они, утомленные после занятия любовью лежали, прижавшись друг к другу, а за окном мерцали огни Дворцовой площади, её пальцы вновь наткнулись на шероховатость татуировки на его левом запястье. Она долго смотрела на чёткие, безжалостные символы, освещённые лунным светом: — Жоффрей? — тихо позвала она. — Мм? — он практически засыпал, его губы касались её волос. — Эта татуировка... Она что-то значит, да? Это не просто так. Он замер. Напряжение, быстрое и острое, пробежало по его телу, но тут же сменилось расслаблением — тем особым, тяжёлым расслаблением, которое бывает у человека, решившегося на исповедь. Он медленно приподнялся на локте, чтобы взглянуть на неё. В его глазах затаилось удивление. — Ты действительно хочешь это знать? - спросил он. Анжелика кивнула. — Это память о событиях десятилетней давности, — сказал он после короткой паузы, голос его был низким и ровным, как поверхность глубокого озера. — Самый дорогой и самый тяжёлый долг. Он взял её руку и положил свою ладонь рядом с её, чтобы она видела надпись. — Это координаты. Широта и долгота. Место в афганских горах, недалеко от Кабула. — Там... что-то случилось? — Анжелика почувствовала, как у неё в груди похолодело. — Там погибло моё отделение. Точнее, почти всё. — Он говорил отстранённо, как будто читал сухой рапорт. — 0511-RCK — позывные нашего командира, капитана Рока. K13-PGH — позывные моей группы и мой личный. 9/7 — дата. Девятое июля. Δ — дельта, обозначение операции. А 873... — он сделал паузу, и в горле у него что-то дрогнуло, — это количество шагов, которое я прополз, таща на себе раненого снайпера, чтобы добраться до укрытия. Каждый шаг я считал. Каждый. Он замолчал, глядя куда-то в темноту за её спиной. Анжелика не дышала, чувствуя, как в воздухе повисла вся тяжесть его прошлого, вся боль, которую он так тщательно скрывал. — Я выжил. Он — нет. Умер у меня на руках по дороге в госпиталь. Его звали Люк. Ему было девятнадцать. — Жоффрей закрыл глаза. — Эта татуировка — чтобы не забывать. Чтобы помнить цену жизни и цену ошибки. И чтобы знать: ты выжил не просто так. Ты должен был донести этот груз дальше. Он замолчал, глядя куда-то в темноту за её спиной, и его пальцы невольно сжались вокруг её запястья. — Это не вся история, — наконец продолжил он, и голос его стал глухим, будто доносился из-под толстого слоя земли. — В той точке… была не просто засада. Была деревня. Несколько кишлаков. Наше задание было — разведка, проверка на укрывательство боевиков. Мы нашли склад с оружием в подвале школы. Я должен был доложить координаты и ждать приказа на штурм или бомбардировку. Он перевёл дух, и Анжелика почувствовала, как бьётся его сердце — тяжёлый, неровный стук. — В моем отряде был сержант, Клод Маре. Именно он сейчас возглавляет мою службу безопасности. Опытный, жёсткий солдат. Наш „старик“. Никто не знал, что у него там… была семья. Местная девушка, ребёнок. Он скрывал это ото всех, даже от меня. Но когда мы нашли тот склад, он подошёл ко мне ночью. Умолял. Говорил: „Командир, дай мне сутки. Я вывезу их. Они ни в чём не виноваты. Там не только они — там женщины, старики, дети". Жоффрей резко провёл свободной рукой по лицу. — Я тогда был лейтенантом, командиром отряда. Мне было двадцать два. Я видел в нём не подчинённого, а человека. И я… я решил рискнуть. Не доложил о масштабах находки сразу. Сказал, что требуется дополнительная проверка. Дал ему эти сутки. Это было вопиющее нарушение устава, измена присяге, если разбираться. Но я думал… я думал, что спасаю жизни. Он замолчал, и в тишине комнаты его молчание было громче любого крика. — Но командование не стало ждать. Вынесли вердикт: объект ликвидировать с воздуха, чтобы не рисковать нашими. Бомбардировка началась через шесть часов после того, как Маре ушёл в ту деревню. Он не успел. Его семья погибла. Теперь он смотрел прямо на неё, и в его глазах Анжелика увидела ту самую, запечатанную боль, которую он нёс в себе десять лет. — Клод выжил. Он был на подступах, когда всё началось. Но он видел, как рушились дома, где были те, кого он любил. Он вернулся ко мне с пустыми глазами и не сказал ни слова упрёка. Ни тогда, ни потом. Он продолжил служить. Но я знал. Я всегда знал. Это я подписал им смертный приговор своей слабостью. Своим… решением быть человеком там, где нужно было быть машиной. — Жоффрей, нет… — вырвалось у Анжелики, и её собственный голос дрогнул от нахлынувших слёз. Она приподнялась, взяла его лицо в ладони, заставляя видеть её, а не призраков прошлого. — Ты не виноват. Ты хотел спасти людей! Ты доверился своему сержанту, ты попытался дать шанс мирным жителям. Виновата война. Виноваты те, кто отдавал приказы, не видя всей картины! Ты не Бог, ты не мог всё предусмотреть. — Я был их командиром, — отрезал он с ледяной, саморазрушительной чёткостью. — Моя ответственность. Моё решение. И я его принял. Эти цифры… — он взглянул на татуировку, — это не только память о погибших солдатах. Это и моя клятва. Клятва помнить цену каждого решения. Цену сомнения. Цену… человечности, которая в том аду оказалась непозволительной роскошью. И долг перед Маре. Который, чёрт побери, до сих пор служит у меня и смотрит мне в глаза, хотя имеет полное право меня ненавидеть. Он сказал это, и в его голосе впервые прозвучала не просто боль, а горечь, граничащая с презрением к самому себе. Анжелика почувствовала, как что-то разрывается у неё внутри от любви. Она не думала, не анализировала. Она действовала по наитию, ведомая одним всепоглощающим чувством. Она притянула его к себе и крепко обняла, как обнимают раненого, потерянного ребёнка. Её губы нашли его шрам, его веки, его губы в беспорядочных безмолвных поцелуях. А потом, оторвавшись совсем ненадолго, чтобы посмотреть ему прямо в душу, она прошептала слова, которые до этого боялась произнести, считая их слишком огромными, слишком серьёзными: - Я люблю тебя, Жоффрей. Я люблю того двадцатидвухлетнего лейтенанта, который попытался быть милосердным в аду. Я люблю того человека, который десять лет носил эту вину в себе, никому не сказав ни слова. Я люблю тебя всего — со всеми твоими шрамами, твоими ошибками, твоим чудовищным, прекрасным чувством долга. Ты не виноват. Ты — живой. И теперь ты не один. Тебе больше не нужно носить это в одиночку. Потому что я здесь. Я люблю тебя. И я никуда не уйду. Произнесенные ею слова зажгли в его глазах яркий счастливый огонек. Он был счастлив. Жоффрей обнял её так крепко, что у неё захватило дух, и спрятал лицо в изгибе её шеи. Она почувствовала на своей коже редкую, обжигающую влагу. Он не плакал — он никогда не позволял себе этого. Но эта тихая, мучительная дрожь, это сдавленное дыхание были страшнее любых слёз. В этот миг он был не всемогущим Жоффреем де Пейраком, а просто человеком, израненным войной, который наконец позволил кому-то увидеть свою боль. С тех пор их связь стала ещё глубже. Эта тайна, этот шрам на душе, который он доверил ей, стал ещё одной невидимой нитью, сплетавшей их воедино. Она больше не боялась его прошлого. Она приняла его со всеми его ранами, как телесными, так и душевными. Через несколько дней после этого разговора, уже в Нижнем Новгороде, во время ужина с представителями местной администрации и французской делегации, к их столику тихо подошёл человек в строгом костюме. Он наклонился к Жоффрею и что-то шепнул на ухо. Анжелика видела, как лицо мужа осталось абсолютно бесстрастным, лишь веки чуть дрогнули. Он кивнул, человек удалился. Позже, когда они поднимались в свой номер, Жоффрей сказал, глядя прямо перед собой: — Инцидент с Жермонтазом исчерпан. Ко мне приходили люди... от структур, близких к принимающей стороне. Сказали, что он выписался из больницы со сломанным носом и покинул чемпионат. От публичных заявлений отказался. Камеры видеонаблюдения на балконе были, и они... не в его пользу. Он произнёс это без эмоций, как констатацию факта. Но Анжелика уловила в его тоне лёгкое, холодное удовлетворение. Это был не триумф, а уверенность хищника, знающего, что его территория защищена. Он не стал вдаваться в детали, и она не спрашивала. Этот эпизод остался тёмным пятном на ярком полотне их счастья, но он лишь сильнее сплотил их. Она поняла: его ярость в тот вечер была не только проявлением собственности. Это была первобытная, чистая защита того, что ему дорого. И эта мысль согревала её изнутри сильнее любого оправдания. Финальный матч чемпионата мира вернул их в Москву, в эпицентр футбольного безумия. Стадион «Лужники» гудел, как гигантский улей. Воздух трещал от напряжения. Анжелика, в элегантном костюме цвета французского флага переживала за сборную Франции, словно самая преданная болельщица, хотя на самом деле раньше футболом не увлекалась. Когда прозвучал финальный свисток и Франция стала чемпионом мира, трибуны взорвались. Конфетти, рёв толпы, слёзы радости на лицах игроков... Анжелика кричала, прыгала, обнимала Жоффрея, а он, улыбался своей редкой, искренней улыбкой и крепко обнимал её. После матча был грандиозный приём в Кремлёвском дворце для спонсоров, официальных лиц и сборной-победительницы. Зал сиял хрусталём и золотом. Анжелика в вечернем платье из тёмно-синего бархата, с сапфировым ожерельем, подаренным Жоффреем, чувствовала себя принцессой из сказки. Жоффрей, в безупречном смокинге, был её принцем. Они принимали поздравления, Жоффрея хлопали по плечу, его благодарили за поддержку. Именно тогда произошло событие, которое впоследствии стало роковым для супругов. В зал, в окружении небольшой свиты и вспышек камер, вошел сам президент Французской Республики - Эмманюэль Макрон. Он лично поблагодарил каждого спонсора и людей, которые так или иначе внесли вклад в победу национальной сборной. Он поздравил в том числе и Жоффрея с победой команды и поблагодарил за вклад в развитие спорта. Разговор шёл на публичном, деловом уровне. Но затем взгляд президента упал на Анжелику. И задержался. Не как на жене спонсора, а как на... женщине. Яркой, молодой, сияющей счастьем женщиной. — Мадам де Пейрак, — произнёс он, беря её руку и слегка наклоняясь для поцелуя, что было запечатлено десятками камер. Его улыбка была ослепительной и профессиональной, но в его глазах промелькнула быстрая, оценивающая искра интереса, чисто мужского интереса. — Позвольте поздравить и вас. Вы украшение не только нашего чемпиона, но и, смею сказать, всей нашей делегации. Надеюсь, Париж оценил такое сокровище по достоинству. Комплимент был изысканным, светским, вполне уместным. Но его тон, его чуть затянувшееся рукопожатие, этот пронзительный взгляд — всё это было слишком. Анжелика почувствовала лёгкую, инстинктивную дрожь. Она вежливо улыбнулась, поблагодарила и постаралась мягко освободить руку. Жоффрей, стоявший рядом, внешне оставался безупречно спокоен. Он продолжил разговор о экономических перспективах сотрудничества, его голос не дрогнул. Но Анжелика, уже научившаяся читать малейшие оттенки в его поведении, почувствовала, как напряглись его мышцы под рукавом смокинга. Как его рука, лежавшая у неё на талии, на долю секунды сжалась почти болезненно. Когда президент, пожелав им удачи, отошёл к следующей группе, между ними повисло краткое, но красноречивое молчание. Их взгляды встретились. В его глазах не было ревности — была холодная, расчётливая настороженность. Во взгляде Анжелики читалось смущение и вопрос. Никто не произнёс ни слова, но они поняли друг друга с полуслова: внимание такого уровня и такого рода — это не просто комплимент. Это фактор. Это потенциальная угроза их только что обретённому, такому хрупкому счастью. В мире, где они жили, лишний интерес сильных мира сего редко сулил что-то хорошее. Особенно когда этот интерес был окрашен в такие тона. На следующий день их частный самолет взмыл в небо над Москвой, взяв курс на Париж. В салоне царила умиротворённая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателей. Анжелика дремала, укутанная в плед, её голова лежала на плече Жоффрея. Он же смотрел в иллюминатор на удаляющуюся землю, покрытую сетью дорог и полей. В руках у него был планшет, но он не работал. Жоффрей размышлял. О победе Франции. О завершённом скандале с Жермонтазом. О взгляде президента. О ворохе дел, который ждал его в Париже: проект «Нептун», тень Дюплесси, таинственный интерес архиепископа Фонтенака... Но все эти мысли, обычно острые и требовательные, сегодня казались приглушёнными, отодвинутыми на второй план. На первом плане было тихое дыхание женщины у него на плече. Её рука, лежащая на его груди. Её абсолютное доверие. Он привлёк её ближе, почувствовал под губами аромат её волос. Он выиграл этот чемпионат. Не тот, что на стадионе, а свой, личный. Он завоевал её сердце. Теперь ему предстояло защитить это завоевание от всего мира. А мир, как он знал, редко упускал шанс отобрать самое дорогое. Но сейчас, в этой летящей сквозь облака металлической птице, ему было всё равно. У него была она. И этот месяц счастья, этот лунный месяц их настоящего брака, стал для него не отдыхом, а перезарядкой. Он вернётся в Париж другим. Не холодным циником, заключающим брак по расчёту, а мужчиной, у которого есть что терять. А значит, и есть за что бороться с удесятерённой силой. Он закрыл глаза, позволив себе на мгновение забыть о всех угрозах, и просто слушал, как бьётся её сердце рядом с его. Впереди был Париж. Впереди была их общая жизнь. И он был готов к ней, как никогда раньше