Глава 20

Следующее утро встретило Париж свинцовым небом и бесконечным, монотонным дождем. Город утопал в потоках воды и сером свете. В пентхаусе царила та особая тишина дорогих домов, где всё подчинено ритму хозяев: мягкое движение штор, ровный воздух, приглушённые шаги прислуги, которая умеет быть незаметной даже тогда, когда внутри у людей рушится жизнь. Анжелика проснулась от едва слышного звона чашки. Элен, экономка, уже была в действии: где-то в глубине квартиры работала кофемашина, в коридоре почти беззвучно скользнуло полотенце, а потом снова наступила тишина — будто дом сам себя уговаривал, что это обычное утро. Анжелика повернула голову. Жоффрей, уже одетый в темную кашемировую водолазку и джинсы, пил кофе в гостиной, не отрываясь от экрана ноутбука. Его профиль на фоне панорамного окна с потоками дождя казался высеченным из камня — сосредоточенным и непроницаемым. Почувствовав ее взгляд, он обернулся. Суровые черты мгновенно смягчились теплой, немного усталой улыбкой. Анжелика сладко потянулась, и одеяло соскользнуло, обнажив грудь. — Ну и как после такого зрелища можно спокойно идти на работу? Жоффрей откинулся на спинку кресла, опершись подбородком на сцепленные пальцы. В его глазах играли знакомые искорки — смесь восхищения, собственничества и нежности. Она ответила ему беззвучной улыбкой, игриво накинула шелковый халат на обнаженное тело и скользнула в сторону душа, поймав в воздухе его одобряющий взгляд. За завтраком царила почти забытая легкость. Они шутили над новостями, делились планами. Анжелика, перегибаясь через стол, то и дело целовала его — быстро, страстно, будто хотела запечатлеть вкус кофе и счастья на его губах. Ее радовал его здоровый аппетит и ясный взгляд. Казалось, жизнь, сбившаяся с ритма, наконец возвращалась в свою благополучную колею. У нее на сегодня были свои радости — встреча с Марго, поход в кино, прогулка с мамой и Полем. У Жоффрея — важнейшая сделка: партнеры из Пекина специально прилетали подписать контракт. Провожая его, Анжелика наблюдала, как он перед зеркалом поправляет манжеты. Он щелкнул замком часов на запястье, потер переносицу и с наигранным укором произнес: — На подписании буду клевать носом. Все решат, что я всю ночь штудировал документы. — А на самом деле? — она обвила его сзади руками, прижалась щекой к спине. — На самом деле, — он обернулся, и его губы почти коснулись ее уха, — я всю ночь занимался любовью с самой красивой женщиной Франции. Его шепот был горячим и бархатным. Анжелика рассмеялась своим звонким, серебристым смехом и прильнула к нему, впитывая запах его кожи, парфюма, уверенности. И в этот миг в дверь гостиной деликатно, но настойчиво постучали. Выждав ровно три секунды, в проеме возник Савари. Его обычно невозмутимое лицо было бледным, а в глазах плавала тревога, которую не мог скрыть даже безупречный тренинг. — Месье, мадам… простите за беспокойство, — его голос был тише обычного. — Внизу… гости. Пять человек. Трое в форме. Предъявили документы. Требуют визита. Анжелика почувствовала, как у нее леденят кончики пальцев, а в висках застучал предательский пульс. Жоффрей не дрогнул. Он лишь замер на мгновение — как актер, услышавший неверную реплику партнера в кульминации сцены. Потом медленно выдохнул. — Хорошо. Пригласите их в салон. Я сейчас спущусь. Савари исчез так же бесшумно, но его быстрые шаги по лестнице звучали теперь как тревожная дробь. — Жоффрей… — голос Анжелики сорвался на шепот. Он лишь ободряюще подмигнул ей, взял за руку, и они спустились вниз, пальцы их были сплетены в тугой, живой узел. В просторной гостиной их ожидал следователь Бурье с массивной оранжевой папкой в руках и двое суровых мужчин в штатском. Увидев чету, спускающуюся в унисон, держась за руки, Бурье на мгновение смутился — редкая реакция для человека его закалки. — Мадам де Пейрак. Месье де Пейрак, — его голос был ровным, профессионально-бесстрастным. — Приношу извинения за столь ранний визит. Анжелика не ответила. Ее взгляд прилип к оранжевой папке, похожей на тюремный кошель или походную аптечку для скорой расправы. — Слушаю вас, месье Бурье, — голос Жоффрея прозвучал удивительно спокойно и даже вежливо. — Чем обязан? — Месье де Пейрак, — Бурье щелкнул замком папки, и звук этот отозвался в тишине подобно выстрелу. — На основании постановления следственного судьи я обязан произвести ваш арест по подозрению в совершении умышленного убийства Бернара Андижоса, а также в мошенничестве в особо крупном размере. С тем же постановлением санкционирован обыск в помещениях, которые вы занимаете. Закрыв папку, он продолжил без пауз: — Прошу вас проследовать с нами. Жоффрей слушал, не меняясь в лице. Казалось, эти слова не имели к нему никакого отношения, были абсурдной ошибкой бюрократической машины. Анжелику же отбросило назад, словно физической силой. Зазвенело в ушах. Мир накренился. Она смотрела на следователя, и казалась не понимала смысла, произнесённых им слов. Потом инстинкт вытолкнул ее вперед, она шагнула, заслоняя собой мужа. — Что вы говорите?! Это чудовищная ошибка! Бернар был другом нашей семьи! Какое мошенничество? Вы с ума сошли! — Ее голос, сначала громкий и резкий, к концу фразы дрогнул и стал беззвучным криком. Бурье смотрел на нее с холодным, почти медицинским сочувствием. Она поняла, что говорит в пустоту. — Мадам, я разделяю ваш шок. Но постановление суда подлежит исполнению. Прежде чем она нашла новые слова, Жоффрей мягко взял ее за плечи, отодвинул в сторону и вышел вперед. — Господа, предъявленные обвинения не имеют под собой почвы. Я невиновен и готов это доказать в рамках закона, — он сделал короткую, выразительную паузу, бросая взгляд на Анжелику, у которой по щекам уже текли молчаливые слезы. — Вы позволите мне попрощаться с женой? — Конечно. Мои коллеги тем временем приступят к обыску, — Бурье бегло окинул взглядом интерьер. — Думаю, работы у них будет… достаточно. Взгляды супругов встретились . В его глазах она прочла четкий, молниеносный приказ. Еще когда появился Савари, ее рука сама потянулась к секретному отделу туалетного столика. Теперь крошечная флешка жгла ее в кармане халата, как уголек. Уловив едва заметное движение ее руки, Жоффрей почти неощутимо кивнул и повернулся к следователю: — Выполняйте ваши обязанности, господа. Полицейские в штатском пришли в движение, словно запущенный механизм. Анжелика бросилась к мужу, вцепилась в него с силой отчаяния. Ее рыдания, глухие и надрывные, сотрясали его плечо. Он гладил ее по волосам, целовал макушку, шептал что-то успокаивающее, бессмысленное и бесконечно дорогое. — Я поеду с тобой! Я… — вырвалось у нее сквозь ком в горле. — Ты не можешь, — его голос был тих, но непререкаем. — А я должен пойти и все исправить. А ты должна остаться здесь и быть сильной. Он провел большим пальцем по ее мокрой щеке — медленно, стирая слезы. Этот жест был таким интимным, таким домашним, что на секунду она перестала слышать чужие голоса, скрип чужих подошв по паркету. И тогда он сказал главное. Так тихо, что лишь движение губ и горячее дыхание у ее уха донесли смысл: — Никому в фирме не доверяй. Ни единому человеку, даже из «наших». Даже юристам. Она отпрянула, широко раскрыв глаза. — Что?.. Он не дал ей договорить, снова приблизив губы к уху: — Найди Франсуа Дегре. Ты с ним не знакома. Мой фонд оплатил операцию его сестре. Он станет моим адвокатом. Не спрашивай почему — найди. — Но где мне его искать? — ее шепот был уже не паническим, а сосредоточенным. Включался внутренний стержень, рефлекс журналистки. — Контакты его сестры, Клары, — в картотеке фонда. Она кивнула, запечатывая имя в памяти. — И что бы ни случилось, — его шепот стал почти беззвучным, — не показывай им ничего. Ни фотографий. Ни записей. Ни… — он запнулся. — Поняла? Она снова кивнула, сжимая веки, из-под которых хлынули новые слезы. Он чуть отстранился, взял ее лицо в ладони. В его взгляде было все: любовь, мольба, приказ, предостережение и прощание. — Я люблю тебя, — сказал он уже громче. — Я тоже, — произнесла она дрожащими губами. — Запомни: что бы тебе ни говорили — я невиновен. Она не выдержала, снова прижалась к нему, теряя остатки сил. — Я обещаю, — прошептала она вдруг твердо и ясно прямо в губы ему. — Я сделаю все. Я вызволю тебя. Наша любовь сильнее этого кошмара. Он поцеловал ее в заплаканные веки, прикоснулся лбом к ее лбу. — Ты — моя надежда. Я это всегда чувствую. Бурье, стоявший у двери, тактично, но четко кашлянул. Анжелика вздрогнула. Жоффрей мягко освободился из ее объятий, поцеловал в щеку и направился к Савари. Старый слуга, белый как полотно, уже держал наготове его пальто. Руки старика мелко дрожали. Жоффрей взял пальто, на мгновение задержал свою руку на его плече. — Позаботься о доме, Савари. — Непременно, месье. Возвращайтесь скорее, — голос его дрогнул. Надев пальто, Жоффрей обернулся к Бурье: — Я готов. Следователь жестом указал на выход. На пороге Жоффрей обернулся в последний раз. Анжелика стояла посреди салона, прекрасная и беззащитная, как разбитая фарфоровая статуэтка. По ее неподвижному лицу текли беззвучные слезы. Дверь закрылась. Внезапная тишина, наступившая после их ухода, была оглушительной. Анжелика почувствовала, как пол уходит из-под ног, и опустилась на ближайший диван. Савари метнулся следить за обыском, пытаясь робкими репликами оградить самые личные уголки. Тщетно. Люди работали методично, холодно, выворачивая наружу самую душу дома. Они забрали ноутбук Жоффрея, папки с бумагами, даже черновики из его кабинета. Анжелика наблюдала за этим, словно находясь вне своего тела. Это был дурной сон, сцена из чужого триллера. Чужие руки рылись в их вещах, топтали их ковры, касались белоснежного белья на их постели, которая еще хранила тепло и память об их ночи любви. В кармане халата она до боли сжимала флешку — крошечный, раскаленный артефакт их прежней жизни. Когда полиция, наконец, ушла, оставив за собой следы хаоса и подписанные протоколы, Анжелика отдала первое внятное распоряжение: — Элен, немедленно вызвать клининг. Всю постель — в стирку. Все вымыть. Протереть все. Она металась по дому, пытаясь сама что-то протирать, расставлять по местам, делая это машинально, на автопилоте. А в голове, преодолевая шок, уже начинала выстраиваться карта действий. Первая точка на ней — фонд. Сестра. Дегре. Когда физические силы иссякли, она снова рухнула на диван. За окном уже сгущались ранние зимние сумерки. День, начавшийся с объятий и смеха, умер, не дожив до полудня. Ночь пришла долгая и беспросветная. Анжелика ворочалась на холодной кровати, проваливаясь в пустоту там, где должно было быть теплое, надежное тело мужа. Ее мысли скакали, как испуганные зверьки: где он? Как с ним обращаются? А вдруг… Ее душили леденящие догадки и беспомощная ярость. Сон пришел лишь на рассвете, короткий и тревожный, не приносящий покоя.

* * *

Пейрак сидел в стандартной камере для допросов. Четыре стены, выкрашенные в унылый бежевый цвет, металлический стол, привинченный к полу, два таких же стула — один по его сторону, другой по ту сторону. Под потолком тускло горела решетчатая лампа, отбрасывая резкие тени, и без того крошечное помещение казалось камерой-обскурой. В углу под потолком — темный глазок видеокамеры. На столе стоял пластиковый стакан с водой, которого он не касался. Вода была комнатной температуры, на стенках стакана выступил неприятный мутный конденсат. Бурье появился ровно через десять минут. Не заставил ждать — жест, в котором сквозь профессиональную холодность проглядывало что-то от уважения, или, может, просто расчет на сотрудничество. — Месье де Пейрак, — его голос был ровным, без эмоций. — В соответствии с процедурой я обязан повторно уведомить вас о ваших правах. Вы имеете право на адвоката. Вы можете воспользоваться услугами своего защитника, или вам будет назначен защитник по правовой помощи. Жоффрей встретил его взгляд. Его глаза в холодном свете лампы казались цвета стального слитка. — У меня будет свой адвокат. Потребуется время, чтобы он прибыл. — До его прибытия вы вправе не давать показаний. — Что я и намерен сделать, — отчеканил Жоффрей. Его голос звучал в казенной коробке комнаты удивительно спокойно и властно. Бурье сделал пометку в протоколе, не выражая ни одобрения, ни досады. С такими, как Пейрак, спорить бесполезно — можно только фиксировать их позицию. — Тем не менее, я обязан задать ряд формальных вопросов для протокола, — продолжил Бурье, листая дело. — Вы можете не отвечать. Жоффрей молчал. Его тишина была не пустой, а плотной, насыщенной, как туман. — Подтверждаете ли вы, что в день убийства находились в Париже? Молчание. Лишь едва слышный гул вентиляции. — Подтверждаете ли вы, что покойный Бернар Андижос имел доступ к документации по проекту «Нептун»? Пейрак медленно перевел взгляд с пустого пространства на лицо следователя. — Господин Бурье, несколько дней назад вы уже задавали мне эти вопросы. И я, как мне казалось, дал на них исчерпывающие ответы. Вы полагаете, моя осведомленность с тех пор волшебным образом изменилась? — Я не рассчитываю на изменение вашей осведомленности, месье Пейрак, — парировал Бурье, не моргнув глазом. — Но изменился ваш процессуальный статус. Со свидетеля на подозреваемого. Это обязывает меня соблюсти все формальности. Повторно. — Тогда внесите в протокол мои предыдущие показания по этим пунктам, — отрезал Жоффрей. — Мне добавить нечего. Бурье на секунду прикусил внутреннюю сторону щеки — едва уловимый жест раздражения или профессионального признания: крепкий орешек. Этот человек не собирался ломаться и не собирался делать глупостей. — Как вам будет угодно, — произнес он нейтрально, делая очередную пометку. Он закрыл папку и, прежде чем встать, наклонился чуть ближе, понизив голос. Теперь в его тоне проскользнула не официальность, а что-то похожее на предостережение коллеги: — Скажу откровенно. Дело пойдет не по линии личной драмы, не по «ссоре компаньонов». Оно будет строиться исключительно на документах. На подписях, транзакциях, факсимиле. Вы понимаете, о чем я?! Жоффрей не изменился в лице. Не было в его взгляде ни страха, ни вызова. — Вам лишь кажется, что вы ведете дело по линии документов, месье Бурье. На самом деле, вас ведут по этой линии. Кто-то очень аккуратно выложил перед вами бумажный след, и вы, как хороший следопыт, идете по нему. Бурье выдержал долгую паузу, изучая его. В комнате повисло напряжение, словно воздух наэлектризовало. — Возможно, — наконец тихо согласился он. — Но от этого процедура не перестает быть процедурой. А улики — уликами. Он поднялся и вышел, оставив дверь приоткрытой. За ней виднелась тень полицейского. Жоффрей остался один. Он не двигался, сохраняя безупречную, почти деревянную позу, которую могла зафиксировать камера. Но под столом, в тени, его пальцы медленно сжались в кулак, пока костяшки не побелели. Он закрыл глаза — не от усталости, хотя адреналиновый откат и нервное истощение давали о себе знать тяжестью во всем теле. Ему нужно было на секунду отгородиться от этого уродливого места, чтобы выстроить в голове четкий план. Первый и пока единственный шаг — дождаться адвоката. Он верил, что Анжелика найдет Дегре. Почему он доверял почти незнакомому человеку? Не логикой, нет. Инстинктом охотника, который с первого взгляда отличает породистого пса от дворняги. Дегре был голоден, умен и, что важнее всего, не связан нитями обязательств с миром, в котором вращался Пейрак. Он был чист. И тогда, в гробовой тишине камеры, его настигло чувство, почти забытое за годы безраздельного контроля. Беспомощность. Он не мог поднять трубку и отдать приказ. Не мог мановением руки изменить расстановку сил. Не мог защитить Анжелику от страха, который, он знал, грызет ее сейчас. Он мог только ждать. А для Жоффрея де Пейрака это было хуже любого обвинения.

* * *

На следующее утро после ареста мужа Анжелика проснулась от собственного резкого движения, как будто падая во сне. Она проспала от силы пару часов, и сон был беспокойным, прерывистым, полным обрывков голосов и хлопающих дверей. В голове гудело, веки наливались свинцом, но мысль, четкая и холодная, билась в висках как набат: «Найди Дегре». Не глядя на часы, она набрала номер Лизы, секретаря Жоффрея. Та, кажется, не спала вовсе — голос был тугим от тревоги. Выдав данные из картотеки фонда, Лиза тут же попыталась выведать хоть что-то: «Мадам, что происходит? Весь офис в панике, все говорят об аресте… Что нам делать?». Анжелика, сама удивляясь ровности своего голоса, произнесла: «Делайте то, за что вам платят. Работайте. И прошу — никакой паники». Она положила трубку, оборвав лепет на полуслове. У нее не было ни времени, ни сил утешать чужой страх. Номер Клары Дегре молчал. Длинные гудки уходили в пустоту, и с каждым новым вызовом в горле Анжелики подкатывал ком бессилия. Она смотрела в окно на серый, плачущий Париж и внезапно поняла: ждать больше нельзя. Идея пришла стремительно и оформилась в решение. Она не станет вызывать такси, не станет просить водителя. Она поедет сама. Эта мысль, еще вчера показавшаяся бы безрассудной, сейчас ощущалась как единственно верная. Жоффрей учил ее водить не для красивых прогулок. Он готовил ее к неизвестному. В гараже, среди блестящих и мощных машин, она выбрала скромный черный Renault-седан — ту самую машину, на которой он терпеливо объяснял ей азы, держа свою ладонь поверх ее руки на рычаге КПП. Сесть за руль более статусного авто у нее не хватило ни смелости, ни опыта. Адрес вел на восток, в сторону 10-го округа, в один из тех пограничных кварталов, где роскошь центра уже выцвела, уступив место простой, бедной и иногда безрассудной жизни. Пока навигатор прокладывал маршрут, Анжелика ловила себя на мысли: почему именно этот адвокат? Почему не звезда парижской адвокатуры, не громкое имя? Но она отогнала сомнения. Жоффрей не ошибается в людях. За его спонтанными, на первый взгляд, решениями всегда скрывался многогранный расчет. Дом, указанный на табличке, был трехэтажным, обшарпанным, с темными подъездами. На двери висел щиток с рядами звонков, фамилии на некоторых уже стерлись. Этот вид не пугал Анжелику — он будил в памяти и, не такое уж далекое прошлое, их с мамой прежнее жилище: узкий коридор, протекающий кран, запах дешевого кофе из соседней квартиры. Она припарковалась неуверенно, задев колесом бордюр, и резко выключила двигатель. Долгие звонки в домофон оставались без ответа. Отчаяние начинало подступать холодными волнами. Она уже собиралась звонить еще раз, когда наконец в трубке хрипло щелкнуло: «Алло?». Анжелика выпалила свою просьбу, и дверь с глухим стуком отперлась. На лестничной площадке ее встретила девушка лет двадцати двух. Темные волосы, собранные в небрежный пучок, бледное, почти прозрачное лицо, темные круги под глазами. Она смотрела на элегантную красавицу- незнакомку с немым вопросом и скрытой настороженностью. — Вам что-то нужно? — голос у нее был тихий, хрипловатый. — Простите за беспокойство. Вы Клара Дегре? Мне срочно нужен ваш брат, Франсуа. — Франсуа на работе. В конторе. А что случилось? — девушка не двигалась с порога, изучая ее взглядом. — Меня зовут Анжелика де Пейрак. Это вопрос крайней важности. От этого зависит… многое. При звуке фамилии «де Пейрак» что-то изменилось в лице Клары. Подозрительность не растаяла, но отступила, уступив место другому, более сложному чувству. Ее взгляд скользнул по дорогому пальто Анжелики, и в ее глазах, как показалось гостье, мелькнула вспышка глубокой, застарелой боли. — Проходите, — наконец выдохнула Клара, отступая вглубь узкого коридора. Квартира была крошечной, но безупречно чистой. Скромная, потертая мебель, книги в стопках на полу, на подоконнике — горшок с геранью. Уют бедности, который создается только любовью. — Я не могу просто так отдать вам телефон брата, — тихо сказала Клара, останавливаясь посреди гостиной. — Но я могу ему позвонить. Если вы объясните, в чем дело. И насколько это серьезно. Анжелика почувствовала, как снова сжимается горло. Она заговорила быстро, сбивчиво, боясь, что голос подведет: — Это очень серьезно. Моего мужа вчера арестовали. Он… он сам просил меня найти Франсуа. Сказал, что только он сможет быть его адвокатом. Я не могла ждать, в доме был обыск, я… я приехала, как только смогла. — Арестован? — Клара ахнула, и ее рука непроизвольно поднялась к груди. — Но… как? За что? — Я не знаю всех деталей. Знаю только, что обвинения ложные. И что мне нужно найти вашего брата. Сейчас же. Клара кивнула, и Анжелика увидела в ее глазах блеск слез. Девушка отвернулась, доставая из кармана простой смартфон. Ее пальцы дрожали. Разговор с братом был коротким. Клара говорила тихо, почти шепотом, закрыв ладонью микрофон. Анжелика, затаив дыхание, ловила лишь обрывки: «да… из тех Пейраков… очень просит… да, я поняла». Наконец Клара положила телефон на стол и обернулась. Ее лицо было еще бледнее. — Франсуа просит вас подъехать через полчаса. В кафе «Le Petit Pont» на набережной Сены. Он будет ждать вас за столиком у окна. В ее голосе звучала не просто информация, а невыносимая боль. Казалось, эти слова дались ей с огромным трудом. Она молча смотрела на Анжелику, и в этой тишине было что-то невысказанное, давящее. — Спасибо, — Анжелика поднялась, чувствуя, как отчаяние сменяется острым, как лезвие, целеустремлением. — Вы мне очень помогли. Клара лишь кивнула, проводя ее к двери. На пороге она вдруг заколебалась, ее рука замерла на дверной ручке. — Мадам де Пейрак… — голос ее сорвался. Она не смотрела Анжелике в глаза, а разглядывала узор на полу. — Ваш муж… он очень добрый человек. Он спас мне жизнь. Фонд… операция… — Она сделала паузу, сглотнув ком в горле. — Когда я была совсем без надежды, он появился. Лично привез документы, чтобы все ускорить. Он сидел вот на этом стуле, — Клара кивнула на старый кухонный стул, — и говорил, что самое сложное — это дождаться рассвета. Что ночь всегда кончается. Он тогда… он говорил это так, словно знал, каково это — ждать чуда в полной темноте. Она наконец подняла взгляд, и Анжелика увидела в нем не просто благодарность. Там была мучительная, безответная нежность, которую девушка пыталась скрыть за слоем печали. И боль — острая, как будто плохие новости касались не чужого, а самого родного человека. В этой простой истории о стуле и надежде сквозило нечто большее, чем благодарность пациента. Слова «он появился» прозвучали так, будто описывали явление ангела, а визит «лично» — как величайшую милость. Теперь Анжелике многое стало ясно. Ясно, почему эти слезы. Почему эта дрожь. Перед ней стояла не просто сестра адвоката. Стояла девушка, чье сердце навсегда было отдано человеку, который подарил ей не только жизнь, но и минуту человеческого тепла в самый отчаянный час. Эта любовь была обречена с самого начала — тихая, одинокая и бесконечно далекая. — Он вернется, — сказала Анжелика с внезапной, жгучей уверенностью. Она положила руку на холодную, тонкую руку Клары. — Мы вернем его. Я обещаю. Клара быстро кивнула, губы ее задрожали, и она резко отвернулась, притворяясь, что поправляет замок. — Вам нужно спешить. Франсуа не любит, когда опаздывают.