Глава 22

Тест показал две заветные полоски. Анжелика замерла, ощущая, как сердце колотится где-то в горле. Радость, острая и головокружительная, тут же смешалась с привычной за эти месяцы осторожностью. Чтобы поверить окончательно, нужен был вердикт врача. В клинике все подтвердилось: беременность шесть недель. Лежа на кушетке, она не отрываясь вглядывалась в экран, где пульсировала крошечная точка – их будущее. По щекам беззвучно покатились слезы. Она так долго этого ждала, столько раз представляла, как скажет Жоффрею, увидит в его глазах изумление и счастье. Но сказать было пока некому. Со дня ареста мужа не прозвучало ни одного звонка. По словам Дегре, телефонные разговоры были под запретом – они могли лишить их долгожданного длительного свидания. И Анжелика ждала, стиснув зубы, каждый день питаясь лишь скупыми сводками от Дегре: — С ним всё в порядке. Бодр. Верит в победу. В этой лаконичности была какая-то опора. С каждым визитом к адвокату она всё больше понимала, почему Жоффрей выбрал именно его: за внешней простотой и бедностью скрывался холодный, ясный ум и непоколебимая рассудительность. Жизнь, однако, требовала продолжения. Началась сессия, и Анжелика, превозмогая внутреннюю опустошенность, погрузилась в учебу. Она должна была сдать экзамены – для будущего, в которое отчаянно верила. Одногруппники, знавшие о её беде, держались тактично, не лезли с расспросами, за что она была им безмерно благодарна. Следующим шагом стала борьба за возвращение в профессию. Редактор Лемуан поначалу отказывался, мрачно напоминая, что фамилия журналистки теперь «под пятном». — Готовлю материалы под псевдонимом или от чужого имени, —твёрдо заявила Анжелика — Мне нужно работать, чтобы не сойти с ума. Лемуан, ценивший её талант, в итоге согласился. Но Анжелика лукавила: работа была ей нужна не только для отвлечения. Ей требовалось удостоверение журналиста, доступ, возможность задавать вопросы. Её истинной целью было ДюПлесси. Она намеревалась выманить его на откровенность, заставить в интервью выдать себя с помощью улики – той самой фотографии кровавого следа с недописанной буквой «К». Дегре, увидев снимок, не удивился – тот уже был в материалах дела, – но внимательно выслушал её теорию и пообещал использовать эту версию в суде. Поддержку она находила в самых разных местах. Семья не сомневалась в невиновности зятя. С Марго Анжелика долго боялась заговорить о деле – слишком свежа у нее была рана от смерти Бернара. Но Марго сама пришла к ней и заявила, что не верит в вину Жоффрея. Более того, она знала некоторые детали последних дней своего гражданского мужа и готова была выступить в суде на стороне защиты. Управление компанией мужа давалось Анжелике с огромным трудом. Специфика была чужой, всё приходилось изучать с нуля. Так как Жоффрей просил ее не доверять юристам на фирме, она обращалась за помощью к Марго, которая помогала разобраться в юридических тонкостях. Акционеры, видя, что действующие контракты исполняются, а доверенность и 80% акций лежит у Анжелики, пока не роптали – главным для них была прибыль. Лишь один контракт, с китайцами, сорвался в день ареста Жоффрея: китайские партнёры доверяли только ему и подписывать контракт с доверенным лицом отказались. Ещё одним светом в туннеле стало знакомство с Луи Молином, старым другом Жоффрея. Престарелый специалист по экологии горевал о несправедливости и тоже обещал свидетельствовать в пользу Жоффрея. Эта поддержка придавала Анжелике сил. И вот наконец, в начале декабря, пришло разрешение на долгожданное свидание. Весь предыдущий день Анжелика провела на кухне с Элен, готовя любимые блюда мужа, предвкушая момент, когда сможет наконец-то броситься ему в объятия, почувствовать его запах, увидеть глаза. И сказать ему ГЛАВНОЕ. Утром она прибыла в тюрьму. Охранники, заслышав лёгкий стук каблуков, с нескрываемым любопытством провожали взглядами золотоволосую красавицу, шепчась за её спиной. Процедура оформления показалась бесконечной. Наконец, её провели в маленькую комнату для свиданий. Убогая обстановка – решётка на окне, потертая кровать, стол, холодильник – не имела для неё ни малейшего значения. Она торопливо расставляла на столе принесённые яства, и её сердце бешено колотилось. Дверь позади неслышно приоткрылась. Анжелика замерла, ощутив на себе тяжёлый, знакомый до боли взгляд. Она медленно обернулась. На пороге стоял ОН. Исхудавший, с двухдневной щетиной. Но это был ОН. Ее любовь. Её Жоффрей. Они замерли на мгновение, разделенные пространством комнаты, но связанные невидимой нитью, которая натянулась за дни разлуки до предела. В его глазах — усталых, с глубокими тенями, но все таких же острых, ясных, — мелькнула молния безудержной, животной радости. И тут же — боль, стыд и та самая, невыносимая для него нежность, которую он так яростно скрывал от всего мира и которую сейчас не в силах был сдержать. — Анжелика… — его голос, низкий и хриплый, сорвался почти на шепоте. Этого было достаточно. Она словно сорвалась с места, подхваченная вихрем чувств, и оказалась в его крепких объятиях, найдя наконец спасение от долгой разлуки. Его руки сомкнулись на ее спине так крепко, что перехватило дыхание. Он вжал лицо в ее шею, в золотые волосы, и она почувствовала, как вздрагивают его плечи под рубашкой. Он не плакал. Он просто молча, сдавленно дышал, вдыхая ее запах, как утопающий — глоток воздуха. — Я здесь, любимый — шептала она, вцепляясь пальцами в его спину, боясь, что это мираж. — Я с тобой. Я всегда с тобой. Он наконец оторвался, чтобы взглянуть на нее. Его твердые ладони прижались к ее щекам. Его длинные пальцы осторожно провели по её глазам, смазывая соленые следы. — Посмотри на себя, — промолвил он. — Исхудала. Не спишь ночами. — А ты? — ее голос дрогнул. Она касалась его лица, щетины, впалых щек. — Они мучили тебя? Дегре говорил, что с тобой все хорошо, но я... — Со мной? Всё по протоколу, — отрезал он с кривой усмешкой. — Кондиционер, телевизор и полный комплект юридических уловок. Я здесь почти в отпуске. Но ты… Ты одна там, в настоящей мясорубке. — Я не одна, — возразила она, ведя его к столу. — У нас есть Дегре. Марго. Маре держит оборону на фирме. Даже твой старый друг Молин обещал помочь. И… — она запнулась, собираясь с духом для главной новости, но решила пока отложить ее. — Посмотри, что я принесла. Он сел, и его поза, несмотря на казенную обстановку, была все такой же грациозной, по-хозяйски спокойной. Он осмотрел тарелки, обвел взглядом изобилие еды и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Ты готовила. Помнишь, как в первый раз, в том отеле в Монако? Спалила тост и залила весь пол джемом. Она рассмеялась сквозь слезы, садясь напротив и наливая ему кофе из термоса. — Тогда ты сказал, что это самый вкусный завтрак в твоей жизни. — И не соврал, — он взял ее руку, прижал ладонь к своим губам. Его поцелуй был горячим и влажным. Потом он просто держал ее руку в своей, большой палец водил по ее тонким костяшкам, будто заново узнавая. — Рассказывай. Всё. Как фирма? Акционеры не разорвали тебя на части? Она рассказывала, стараясь быть деловой и четкой, докладывая генеральному директору о событиях в компании в его отсутствие. О совете директоров, о своей импровизированной речи, о временном перемирии. Говорила о срыве китайского контракта, о помощи Марго, о текущих проектах, которые, слава Богу, шли по инерции. Он слушал, не перебивая, лишь кивал, его взгляд становился все более сосредоточенным, деловым. — Ты сделала всё правильно, — сказал он, когда она закончила. — Больше, чем правильно. Ты удерживаешь корабль на плаву. Я горжусь тобой. Эти слова согрели ее изнутри лучше любого кофе. Но она чувствовала, как подступает самое сложное. — Жоффрей… есть кое-что еще. Я вернулась в редакцию. Его брови чуть приподнялись. — Лемуан взял тебя обратно? С моей-то фамилией на обложке? — Под псевдонимом. Он согласился. Мне… нужно было отвлечься. Он пристально посмотрел на нее, и в его глазах вспыхнула знакомая искра — смесь восхищения и тревоги. Он знал ее слишком хорошо. — Отвлечься, — повторил он медленно, и его взгляд стал пронзительным, будто он читал строки за её глазами. — Или найти предлог, чтобы совать нос туда, куда не следует? Она не стала отпираться, встретив его взгляд прямо. — ДюПлесси, Жоффрей. Мы оба знаем, что это он. Но как это доказать? Фотография следа — всего лишь намёк, а не улика. Дегре согласен, что версия может стать сильной, но ей нужен голос, признание. Нужно заставить его говорить. — И ты решила, что это будешь ты? — Его голос потерял всякую мягкость, став низким и опасным. — Ты думаешь, он не знает, кто ты? Он видит в тебе не журналиста, а мое слабое место. Подойти к нему — всё равно что сунуть голову в пасть льва. — Но я не могу просто ждать! — вырвалось у неё, в голосе зазвенели отчаяние и гнев. — Я должна что-то делать! — Твоя задача — быть в безопасности! — он отрезал резко, его рука непроизвольно сжалась в кулак. — Каждый твой неверный шаг даёт им козырь против меня. И против нас. Ты это понимаешь? Они замерли в тишине, напряжение витало в воздухе густым туманом. И вдруг выражение его лица изменилось. Ярость и страх отступили, уступив место холодной, почти механической расчетливости. Он откинулся назад, и его пальцы принялись методично постукивать по столу — ритмично, как метроном, отбивающий такт новой мысли. — Есть другой способ, — произнес он тихо, и его глаза сузились. — Если нужен человек, который заставит его говорить, то этот человек должен быть таким, к кому ДюПлесси сам побежит, польщённый вниманием. Такой, перед чьей камерой он захочет блеснуть. Анжелика насторожилась, чувствуя сдвиг в его настроении. — О ком ты? — Антуан Лозен. Она промолчала на секунду, переваривая имя. — Тот, что ведёт это шоу… «Диалоги без галстука»? Ты знаком с ним? — Не просто знакомый, — поправил Жоффрей, и в уголке его рта дрогнула тень усмешки. — Стратегический актив. И не просто шоу. Его эфир — это психологический поединок, который он всегда выигрывает. ДюПлесси — мелкий тщеславный игрок. Он продаст душу, чтобы попасть в его гостиную, считая это знаком избранности. А Лозен… он умеет задавать вопросы, на которые хочется отвечать, чтобы казаться умнее. Он сможет вытянуть из него всё, что нужно, даже не произнося обвинений. — Но почему он согласится? Это риск и для его репутации. — Он согласится, — уверенно парировал Жоффрей. — Потому что это не помощь другу. Это сенсация. Это контент, который взорвёт все его рейтинги: «Эксклюзив: жертва обстоятельств или расчётливый хищник?». Он превратит судебное дело в нарратив, где сам будет сценаристом и судьей. Для него это идеальная роль. А для нас — легитимный и безотказный инструмент. — Свяжись с Лозеном. У нас есть общие интересы в одном медийном фонде. Он будет должен мне эту услугу. И он её отработает — блестяще и с удовольствием. Анжелика смотрела на него, видя, как в его глазах снова зажигается знакомый огонь не игрока, а тактика, просчитывающего ходы на десять шагов вперёд. Страх за неё никуда не делся, он просто был загнан вглубь, преобразован в холодный, безупречный план. — Ты уверен, что ему можно доверять? — наконец выдохнула она. — Я уверен в его гении, его тщеславии и его желании быть первым, — ответил Жоффрей. — Этого достаточно. Он протянул руку через стол, и она взяла её, чувствуя под шершавой кожей твёрдую, непоколебимую уверенность. Это был не порыв отчаяния, а стратегия. И впервые за многие недели в её сердце, рядом с тревогой, поселилась не надежда, а конкретная, осязаемая возможность. Он не отпускал её руку, и его большой палец начал медленно, почти невесомо водить по её внутренней стороне запястья, там, где под тонкой кожей стучал учащённый пульс. — А теперь, — его голос внезапно стал низким и тёплым, потеряв всю стратегическую резкость, — хватит на сегодня о ДюПлесси и Лозенах. Дай на тебя посмотреть, любовь моя. Просто посмотреть. Он поднялся, потянув её за собой, и отошёл от стола к единственному узкому окну, зарешёченному снаружи. Свет падал на её лицо. Он изучал каждую черту, каждую новую, едва заметную тень усталости под глазами, каждую искорку, что всё ещё жила в её взгляде. — Я скучал по тебе так, что, кажется, забыл, как дышать без этого чувства, — признался он тихо, и это прозвучало так непохоже на всё, что он говорил раньше. Её дыхание перехватило. Она подняла руку, коснулась его щеки, и он повернул лицо, чтобы губы коснулись её ладони. — Жоффрей, я должна еще кое-что тебе сказать. Не о деле. О нас. Он замер, мгновенно насторожившись, его глаза стали внимательными и беззащитными одновременно. — Что случилось? Ты в порядке? — Больше чем в порядке, — она улыбнулась, и эта улыбка была такой лучистой, такой наполненной чистым, неудержимым счастьем, что он оторопел. — Я ношу в себе наше чудо. Шесть недель. Он не издал ни звука. Просто стоял, глядя на неё, будто не веря услышанному. Его рука, всё ещё державшая её запястье, непроизвольно разжалась, и ладонь медленно, благоговейно скользнула вниз, чтобы лечь на её живот, ещё плоский, скрытый под тонкой тканью платья. — Ты… уверена? — прошептал он, и его голос сорвался. — Абсолютно. Я видела его на экране. Маленькую пульсирующую точку. Наше будущее. Он закрыл глаза, борясь не с чувствами, а с их проявлением. Когда он снова открыл глаза, в них уже не было растерянности. Была абсолютная, кристальная ясность и новая, страшная тяжесть ответственности. Жоффрей опустился перед ней на колени, прижавшись щекой к ее животу: — Прости… — вырвалось у него глухо. — Прости, что я не с тобой в эту секунду. Что не могу быть рядом… что ты одна через всё это проходишь… — Я не одна, — твердо сказала она, гладя его по голове. — наш малыш со мной. Ты со мной. Мы — семья. И ничто не изменит этого. Никакие стены. Потом были поцелуи. Не страстные и требовательные, как прежде, а бесконечно нежные, исследующие, благодарные. Каждый прикосновение его губ к её коже было клятвой. Они медленно опустились на край жесткой кровати и остался только шепот, тепло кожи и тихие нежные слова. Жоффрей был невероятно осторожен, почти робок, будто боялся сломать хрупкое чудо, что она ему принесла. Их близость была не страстью, а обрядом исцеления, воссоединения, залогом будущего. Это был медленный танец, в котором каждый вздох, каждое прикосновение говорило: «Я здесь. Мы вместе. Мы живы. Мы продолжаемся». После, лежа в его объятиях под тонким одеялом, слушая стук его сердца, она чувствовала себя в безопасности так, как не чувствовала с того рокового дня. Он расспрашивал её о каждом нюансе самочувствия, давал смешные, властные указания насчет отдыха и витаминов, клялся, что выйдет к первому серьёзному УЗИ. — Ты должна беречь себя теперь вдвойне, — говорил он, и в его голосе звучала новая, отеческая нота. — Никаких геройств. Ты — моя жизнь, вы - оба. — А ты? — спросила она, глядя в потолок. — Как тебе держаться здесь, в этих стенах, зная об этом? Он повернулся к ней, опершись на локоть. — Теперь у меня есть самая сильная мотивация в мире, — сказал он просто. — Раньше я боролся за правду, за имя, за компанию. Теперь я буду бороться за право обнять своего ребенка. Услышать его первый крик. Это сильнее любой тюрьмы. Я выйду отсюда Анжелика. Обязательно. В его словах была спокойная, гранитная уверенность, которая наполнила и её силой. Время, отведенное им пролетело как одно мгновение. Когда за дверью наконец раздались шаги охранника, сигнализируя об окончании свидания, Анжелика мучительно вздохнула. Жоффрей помог ей собрать вещи, каждое движение было исполнено заботы. У порога он крепко притянул её к себе в последний раз. — Свяжись с Лозеном. Руководи фирмой. И заботься о нашем будущем наследнике, — прошептал он ей в губы. — А я… я буду бороться за наше общее будущее. Теперь у меня их два. Моя любимая жена и мой ребенок. Она вышла из тюрьмы, и декабрьский ветер обжег её разгоряченные щеки. Она положила руку на живот, где теперь жила их тайна и их величайшая сила. Он не просто ждал её. Он ждал их. И это меняло всё. В её сердце, наконец, воцарилась не хрупкая надежда, а непоколебимая решимость. Они были командой. Они были семьёй. И ничто не могло их остановить.

* * *

Первые дни после свидания прошли в хрупком, почти неслышном затишье — насколько оно вообще было возможно в их новой, расколотой реальности. Анжелика ловила себя на том, что снова начинает дышать полной грудью. Как могла, она удерживала на плаву компанию, подписывала бумаги, на которые ещё имела право по доверенности. Встреча с Лозеном пока не складывалась — он был в Марселе, на съёмках нового выпуска. Но когда его менеджер услышал в трубке: «Анжелика, супруга графа де Пейрака», — в голосе тут же появился живой интерес. Он пообещал организовать встречу сразу по возвращении Антуана. Казалось, жизнь понемногу налаживается. Надежда на благополучный исход дела теплилась внутри, как крошечное, но стойкое пламя. Анжелика бережно хранила то короткое тепло, что вынесла из их с Жоффреем тюремного свидания. Она не давала ему угаснуть — ни в разговорах, ни в мыслях, ни даже в том, как утром, ещё не открыв глаза, прикладывала ладонь к животу. «Мы семья», — повторяла она про себя. Не как утешение, а как незыблемый пункт плана, точку опоры. Новый удар пришёл оттуда, откуда не ждали. Вечером, заехав в аптеку за витаминами по рецепту врача, она протянула свою карту. Сумма была смешная, и именно это впоследствии казалось ей самой горькой издёвкой. Терминал коротко пискнул. На экране вспыхнуло сухое, безличное слово: ОТКАЗ. Она повторила попытку — тем же автоматическим движением, будто от точности жеста могло что-то измениться. Снова писк. Снова отказ. — Мадам, возможно, банк… — начал аптекарь тихо, почти сочувственно. Анжелика не стала слушать. Расплатилась наличными и вышла на улицу, где вечерний воздух внезапно показался ледяным и абсолютно равнодушным. В банке менеджер объяснил: на все счета наложен арест по судебному решению. Распоряжение средствами временно заблокировано. Мысли метались, набегая одна на другую. Деньги были нужны на всё: чтобы обеспечивать Жоффрея в тюрьме, платить персоналу, финансировать защиту. Дегре, конечно, не требовал звездных гонораров, но даже его работа, его ходатайства и запросы требовали расходов. Дома её ждал Савари с ещё одним конвертом. Судебное постановление, доставленное курьером. Сухие, казённые фразы о блокировке счетов и наложении запрета на отчуждение имущества «в качестве обеспечительной меры». Она тут же позвонила Дегре. Тот, выслушав, сразу же успокоил: — Не думайте о моём гонораре. Я продолжу работу в любом случае. Но, Анжелика… отсутствие средств осложняет дело. Бумаги двигаются быстрее, когда есть возможность эту скорость оплатить. — Я что-нибудь придумаю. Займу, если нужно, — твёрдо сказала она. — В постановлении же ничего не сказано о приостановке деятельности компании. Только о выводе активов. Юрист корпорации подтвердил: да, компания может работать, но ни она, ни Жоффрей не могут выводить из неё средства. Анжелика никогда не была транжирой, но проблема заключалась в том, что у нее практически не было наличных денег, будучи женой миллиардера она естественно никогда не задумывалась о том, чтобы откладывать наличность. Ситуация снова сжимала ее в свои тиски. Но Анжелика сжала зубы и мысленно обернула эту панику в холодную сталь. «Это всего лишь испытание, — твердила она себе, глядя в тёмное окно. — Деньги — не главное. Я справлюсь. Я должна».