Часть 10 Завтрак, краски и «супруг»

На следующее утро Ольга, вернувшись на работу, обнаружила на своем столе небольшой, изящно упакованный подарок. Рядом лежала открытка с его подчерком: «Оль. Чтобы эти руки помнили не только о том, как держать отчеты. В.» Сердце ее учащенно забилось. Она развернула бумагу и ахнула. В коробке лежал не другой дорогой браслет, а набор изумительных по качеству акварельных красок «Сонет». Двенадцать маленьких плиток, каждая — как драгоценный камень, в бархатных ячейках. К ним прилагались несколько кистей из беличьего волоса и небольшая фактурная бумага для акварели. Она взяла в руки одну из плиток, цвета кобальта синего, и провела по ней пальцем, как когда-то давно. Память ожила: запах скипидара, ощущение кисти в пальцах, магия, когда на белом листе рождается мир. Из глаз ее покатились слезы. Но это были слезы не грусти, а чего-то давно забытого — радости, предвкушения. Она не стала звонить ему с благодарностями. Вместо этого она сфотографировала открытку и краски, лежащие на фоне ее рабочего стола, и отправила ему одним сообщением. Ни слова. Только смайлик с сердечком. Ответ пришел мгновенно: «Жду шедевр. Персональный вернисаж в моем кабинете обязателен. В.». Следующие несколько дней Ольга ловила себя на том, что в перерывах между совещаниями она не листала соцсети, а рассматривала краски, придумывая сюжеты. А вечером, когда Лиза делала уроки, она доставала кисть и одну краску и делала несколько робких мазков на бумаге. Сначала выходило скованно, неуверенно. Но с каждым вечером рука становилась тверже, а в глазах зажигался тот самый, давно забытый огонек. А Вадим тем временем договаривался с Сергеем о Арт-завтраке в ресторан на выходных. Он представлял, как приведет ее на завтрак, как она удивится, как сначала будет отнекиваться, а потом, увидев мольберт и палитру, не удержится. Он мечтал увидеть ее не проректором, не хозяйкой квартиры со сломанным краном, а творцом. Увидеть ту Олю, которую она сама похоронила много лет назад. И когда он представлял ее с кистью в руках, с пятнами краски на пальцах и со счастливым, беззаботным смехом, он понимал, что это будет лучший подарок не только для нее, но и для него самого. Потому что дать человеку возможность снова стать собой — это и есть самая большая любовь.

***

Субботнее утро застало Ольгу в состоянии, которого она не знала годами — легкого, почти детского предвкушения. Она надела мягкие джинсы и просторный свитер, позволив себе быть не проректором, а просто женщиной, идущей на завтрак. Ровно в девять под окном, словно по волшебству, остановился его темный «Лексус». Войдя в салон, она утонула в аромате его парфюма и холодного осеннего утра. — Никаких каблуков? Никаких деловых костюмов? — он притворно-пораженно поднял брови. — Кто ты и что ты сделала с Ольгой Сергеевной Москвиной? — Она на выходных, — с достоинством ответила Ольга, садясь в машину. — И ей очень интересно, куда ее везут и с какой целью. — Цель — вкусно позавтракать, — уклончиво сказал он, трогаясь с места. — А куда — сюрприз. Просто доверься мне хоть на полдня. Обещаю, тебе понравится. Там кое-что еще. Считай это продолжением твоего возрождения. Оказалось, это «кое-что» — «Арт-завтрак» в светлом , залитым утренним солнцем ресторане с панорамными окнами. Но едва они переступили порог, Ольга замерла. Посередине зала стоял длинный, накрытый белой скатертью стол, но вместо привычных тарелок и бокалов на нем красовались мольберты, палитры, стаканчики с водой и наборы акварельных красок. Стол был украшен не только цветами, но и причудливыми композициями из фруктов и осенних листьев, выглядевших как натюрморты. Несколько гостей уже сидели за мольбертами, увлеченно что-то зарисовывая. — Вадим, — Ольга схватила его за рукав, — что здесь происходит? Арт-вечеринка? — Завтрак, — с непроницаемым лицом ответил он, ведя ее к свободному столику у окна, немного в стороне от общего творческого хаоса. — Я слышал, тут кормят отличными бенедиктами. А чем еще люди занимаются — не в курсе. Пока они ели, Ольга не могла оторвать взгляд от людей, увлеченно работающих у мольбертов. В ее глазах вспыхнул давно забытый огонек — любопытство, смешанное с легкой завистью. Одни сосредоточенно смешивали краски, другие смотрели на свои холсты с задумчивым видом. В ее груди клубилось странное чувство — острая, почти физическая тоска по кисти в руке и леденящий страх сделать первый шаг. «Может тоже попробовать? А вдруг я разучилась чувствовать и писать то что на душе?» Вадим молча наблюдал за ней, за тем, как меняется ее лицо, и внутри него все пело от торжества. Его план начинал работать. Вадим заметил это. — Кстати, о рисовании. Ты уже пробовала те краски, что я подарил? — спросил он небрежно, разламывая круассан. Ольга смущенно отвела взгляд. — Немного... Давно руки не помнят. Времени, честно говоря, не нашлось. И... вдохновения как-то. — Вдохновение — штука капризная, — философски заметил он. — Его иногда за уши нужно тащить. Вот как этих гостей, наверное, сюда притащили. Заказали завтрак, а попали на урок рисования. — А ты... ты же верил, что у меня может что-то получиться, — тихо сказала она, глядя на свои руки. — Когда дарил. Мне было... очень приятно. И немного страшно. — Страшно? — он нахмурился. — Почему? — Потому что... это как будто дал разрешение на что-то ненужное. На пустую трату времени. На ту самую Олю, которая была до проректора Москвиной, — она выдохнула, признаваясь впервые даже самой себе. И тут к их столику подошла хозяйка студии, улыбчивая женщина с седыми волосами, собранными в небрежный пучок, из которого торчало несколько кисточек. — Присоединитесь к нашему утреннему мастер-классу? — обратилась она к ним. — Тема простая — рисуем то, что чувствуем. Без правил, без оценок. Ольга почувствовала, как по всему телу пробежали мурашки. Ее пальцы сами собой сжались, представив, как обхватывают деревянную ручку кисти. Она уже было кивнула, полная решимости, но Вадим поднял руки в противоречие, изобразив на лице комичный ужас. — О, нет, нет и еще раз нет! — воскликнул он. — Мои руки, — он показал на свои большие, сильные ладони, — знают толк в хоккейной клюшке, в рулевом колесе и в подписании скучнейших отчетов. Но они определенно не знакомы с изящными искусствами. Рисовать — это не про меня, честное слово.— Оль, а ты иди конечно попробуй. Хозяйка студии, женщина с проницательным взглядом, хитро подмигнула Ольге. — Уговорите своего супруга! — сказала она, и слово «супруг» прозвучало так естественно, что Ольга почувствовала, как по ее щекам разливается горячий румянец. — У нас так редко бывают мужчины. Глядя на такого презентабельного джентльмена, и другие мажчины присоединятся! Создадим прецедент! Ольга встретилась с Вадимом взглядом. В его глазах она прочитала не только привычную насмешку, но и что-то еще — глубинную, тщательно скрываемую неуверенность и немой вопрос: «А ты хочешь, чтобы я попробовал?». И в этот момент ей захотелось не просто уговорить его, а разделить с ним этот новый, хрупкий опыт. Взять его за руку и войти в этот мир красок вместе. Она наклонилась к нему через стол, притворно-грустно покачав головой. Ее волны пахли яблоком и чем-то неуловимо ее собственным. — Даже не знаю, как мне уговорить своего супруга, — она нарочно сделала легкое ударение на слове, и он замер, его глаза расширились. — Он такой упрямый, просто вождь краснокожих. — Она медленно, давая ему время отпрянуть, положила свою ладонь поверх его большой, теплой руки, лежавшей на столе. Ее прикосновение было легким, как паутинка, но оно будто бы обожгло его. — Милый, — ее голос прозвучал тихо, почти интимно, и в нем не было ни капли привычной иронии или защиты, только чистая, безоружная просьба, — ты точно не пойдешь рисовать? Со мной? После этих слов, после ее взгляда и этого прикосновения, он был готов рисовать, шить и хоть вышивать бисером. Все его сопротивление, все шутки мгновенно испарились, сметенные волной такой нежности, что у него перехватило дыхание. — Ладно, — сдался он с театральным, преувеличенно тяжелым вздохом, хотя глаза его сияли, как два детских солнца. — Уговарили. Но предупреждаю, шедевров не ждите. Будет не картина, а крик души человека, далекого от прекрасного. Их усадили за два соседних мольберта. Ольга взяла в пальцы тонкую кисть из беличьего волоса, и странное, почти мистическое чувство покоя опустилось на нее. Она окунула кисть в густую синюю краску, цвет ночного неба, и провела по шершавой поверхности бумаги. Рука, будто обладая собственной памятью, сама повела линию — плавную, уверенную. Она не думала о композиции, о технике. Она просто чувствовала. А чувствовала она... любовь. Не ту осторожную, испуганную, что пряталась годами, а новую, яркую, всепоглощающую, что рвалась наружу, как весенний ручей из-под льда. «То, что было до... все эти отношения, вся та боль... оказывается, это и не любовь вовсе была», — пронеслось в голове освобождающей мыслью. Она украдкой, краем глаза, посмотрела на Вадима. Он сидел, сгорбившись над своим мольбертом, с напряженным, сосредоточенным лицом, высунув кончик языка от усердия. Эта картина — такой большой, уверенный в себе мужчина, чьи решения влияли на судьбы сотен людей, сейчас старательно, как первоклассник, выводивший что-то кисточкой, — вызвала у нее приступ такой всеобъемлющей, щемящей нежности и беззвучного, счастливого смеха, что слезы выступили на глазах. «Боже, он прекрасен». «Как же все было странно и запутанно», — думала она, нанося на бумагу мазки алой краски, цвета страсти. «Мы переспали, почти как незнакомцы, а наутро я заявила, что это ошибка. Хотя ни секунды, ни одной чертовой секунд я об этом не пожалела. Да, мы были пьяны, но то, как он касался меня, как смотрел на меня... Для него это была не просто физическая близость. Это была любовь. А я... я все отвергала, отгораживалась шутками и высокомерием. Говорила, что мы слишком разные, что у нас не может быть ничего общего. А сейчас... сейчас в груди так больно и сладко щемит от этих мыслей». Она вспомнила его безумное предложение обвенчаться в том питерском храме и с ужасом подумала, что, возможно, тогда, в порыве самозащиты, она отвергла не просто шутку, а его самое сокровенное желание, высказанное в такой, единственно возможной для него, полушутливой форме. «А что, если он уже устал? Устал биться о стену моего недоверия? Перестал добиваться? Может, я уже перегнула палку, и этот шанс больше не повторится?» Вадим в это время изо всех сил старался изобразить на своем холсте подсолнух — яркий, жизнерадостный, стремящийся к солнцу, как та любовь, что цвела и крепла в его душе с каждым днем, проведенным рядом с ней. Получалось, мягко говоря, абстрактно и больше напоминало разноцветного ежа, но он вкладывал в каждый неловкий мазок всю свою нежность, все свое восхищение женщиной, сидевшей напротив. Когда время вышло, и они отложили кисти, Ольга с замиранием сердца показала свою работу. Это была не картина, а ощущение, выплеснутое на бумагу. Абстракция в теплых, золотисто-розовых, медовых тонах, с мягкими, струящимися переливами и каким-то внутренним, исходящим изнутри светом. В ней была и нежность первого прикосновения, и страсть той ночи, и тихая, светлая надежда на будущее. — Я забираю это, — тут же, не раздумывая, заявил Вадим, смотря на ее картину с таким восхищением, будто перед ним был шедевр Леонардо да Винчи. — Это мое. Если ты, конечно, не против. Она будет висеть в моем кабинете, прямо напротив моего стола. Чтобы согревать меня и напоминать о прекрасном в самые суровые и скучные будни. — А твой... шедевр? — с широкой, сияющей улыбкой спросила она, глядя на его пестрое, экспрессивное полотно, где с трудом угадывались очертания не то цветка, не то взрыва на конфетной фабрике. — Это мой душевный портрет, — парировал он с невозмутимо-серьезным видом, прижимая холст к груди. — Очень личное. Глубины моей души, так сказать. Никому не покажу. Это только для меня. Они вышли из студии, неся свои картины, как самые драгоценные трофеи. Уличный воздух, свежий и прохладный, казался им особенно вкусным после насыщенной атмосферы творчества. Ольга чувствовала себя воодушевленной, окрыленной, будто заново родившейся. Внутри нее пело, и каждый нерв пульсировал от переполнявших ее эмоций. В машине, аккуратно убрав картины в багажник, они сели на свои места, и салон наполнила тишина — не неловкая, а насыщенная, густая, как краска, наполненная только что пережитыми ощущениями. Ольга смотрела на его профиль, на его сильные, привыкшие к власти руки, лежащие на руле, и чувствовала, как в груди что-то переворачивается, освобождая место для чего-то нового и смелого. — Знаешь, — тихо сказала она, нарушая молчание, ее голос прозвучал немного хрипло, — оказывается... не больно страшно. Совсем. Он медленно повернулся к ней, его взгляд был мягким, глубоким и вопрошающим. — Что именно не страшно? Акварель? — спросил он с притворной серьезностью. — Я, кстати, до сих пор в ужасе. Мне кажется, моя картина сейчас оживет и сожрет твою. Она рассмеялась, качая головой. — Нет, не акварель. А...все. Вот это, сидеть с тобой в машине после такого утра. Чувствовать... — она развела руками, и в этом жесте была полная, безоговорочная капитуляция и огромное облегчение. — Доверять. Чувствовать что-то настоящее. Позволять себе быть слабой. Даже... — она сделала маленькую паузу, набираясь смелости, — даже целоваться. Оказывается, когда не заставляешь себя, а просто... хочешь, то самой чертовски хочется. Вадим замер. Светофор переключился на зеленый, и машина сзади вежливо сигналила. Он тронулся, перестроился в правый ряд и, найдя свободное место у тротуара, припарковался. Он выключил двигатель и повернулся к ней всем корпусом. Его лицо было абсолютно серьезным. Смотрел на нее, и в его глазах что-то вспыхнуло — ослепительная радость, трепетная надежда, безудержное торжество. Но вместо того чтобы, наконец, потянуться к ней, он с комичной, преувеличенной серьезностью поднял указательный палец, изображая строгого лектора. — Ой, извините, — сказал он, мастерски передразнивая ее прежнюю, отстраненную и слегка высокомерную манеру речи, — но я, знаете ли, не целуюсь с малознакомыми женщинами. Мы же почти не знакомы. И вообще, я всего этого боюсь. Это так рискованно. Потом вы, не дай бог, разобьете мне сердце, и мне придется уйти в глубокий загул, топя горе в виски. Вот эти все мимолетные знакомства, легкомысленные связи — это не для меня. Я человек серьезный, основательный. Мне нужны гарантии. Она смотрела на него, и смех, смех чистый, радостный и освобождающий, подкатывал к самому горлу. Он пародировал ее же собственные, заезженные до дыр отговорки, ее страхи, которые она годами, как щит, выставляла между ними. И в этот самый момент, глядя в его сияющие, полные любви и юмора глаза, она поняла — с него хватит. Хватит этих шуток, хватит ожидания, хватит прятаться за свои же собственные стены. Ее терпение, ее осторожность, наконец, лопнули, как мыльный пузырь. — Боже, какой же ты невыносимый! — выдохнула она, вытирая глаза. Не дав ему закончить его блестящий, комичный монолог, она решительно наклонилась вперед, взяла его за отвороты его же пиджака и, не оставляя ему ни шанса на отступление, сильно потянула к себе. И поцеловала. Крепко, властно, без тени сомнения или страха, вкладывая в этот поцелуй все свое накопившееся «прости», все свое «боюсь, но хочу» и все свое, наконец-то вырвавшееся на свободу «да». Он замер на секунду, пораженный ее внезапной решимостью, а затем его руки, сильные и уверенные, обхватили ее, прижимая к себе так плотно, что она почувствовала биение его сердца в такт своему. Все шутки, все маски, все стены — все это рухнуло в одно мгновение. Осталась только оглушительная тишина, прерываемая их учащенным, сбившимся с ритма дыханием, и вкус — вкус утреннего кофе, сладкой краски и чего-то нового, хрупкого и бесконечно желанного, что только что родилось между ними и называлось настоящим, беззащитным и бесконечно глубоким доверием.