Часть 18

      Выход из башни Хокаге был молчаливым. Я шагал между двумя Учиха, ощущая их присутствие как два полярных полюса: спокойное, почти невесомое тепло Шисуи и тихую, сфокусированную прохладу Итачи. Улица поглотила нас, смешала с толпой горожан. Но этот треугольник из нас троих оставался чётким и неудобным.       – “Клан Учиха являлся одним из главных столпов Конохи. Они имели обширные связи, ресурсы и влияние. Знакомство с членами этого клана шло мне на руку,” – анализировал я, краем глаза отмечая, как Итачи движется бесшумно, полностью контролируя своё пространство, а Шисуи легко обходит прохожих с непринуждённой улыбкой. – “Но все же напряжение есть. Они видели трещину. Шисуи, возможно, верит в свою роль наставника. Итачи… Итачи просто ждёт, как я покажу себя, и мне тоже остается лишь наблюдать, дабы понять, какие у них намеренья на мой счет.”       “У тебя есть дела – похороны Сорано Иори. Мы пойдем с тобой, как товарищи”, – сказал тогда Шисуи, и вот мы шли. Вот только я не ощущал их товарищами или союзниками. Они более походили на эскорт или просто наблюдателей, приставленных Хокаге.       Кладбище клана Шимура встретило нас сгустившейся, формальной скорбью. Небольшая группа у свежей могилы. Родители Онсэя – их лица были выжжены изнутри, превращены в маски изваянного горя. Рядом – старейшины, пара шиноби клана в обычной одежде. Все остальное пространство заполняла серая, давящая пустота. Никто не плакал навзрыд. Здесь горе было тихим, правильным и оттого ещё более фальшивым.       Я остановился на краю, позволяя Шисуи и Итачи занять позиции чуть поодаль. Они не стали приближаться, давая мне пространство, или наблюдая за моей реакцией.       Речи были пустыми. «Павший герой», «светлая память», «служение клану и деревне» – мне хватило первых двух, чтобы понять их суть, поэтому я не слушал. Я смотрел на гроб и видел дыру в его груди, грязь, холод его кожи под моими пальцами, когда я тащил тело. Эти красивые слова не имели к нему никакого отношения. Он был «Сорок два», ставший на первое и единственное в своей жизни задание «Онсэй». А потом – трупом, который не успели стереть в «операционных издержках». Всё остальное было театром для живых.       Народ – а это были в основном члены клана Шимура или связанные с ним – косился на меня. Шёпот полз по рядам. «       – Он тот самый…       – …бросил клан…       – …из-за него….       Их взгляды были тяжёлыми, осуждающими, полными непонимания. Я был предателем, пятном на их сплочённом фасаде. А мне было плевать. Эта деревня, этот клан, эта вся их система «Воли Огня» – они были временным укрытием, учебным полигоном, не более. В этой деревне было много сильных ниндзя, у которых я мог что-то подчеркнуть и чему-то научиться.       Но что держало меня здесь, кроме Акиры? Её хрупкая фигура, её тихие слёзы – это был якорь, впившийся в неудобное, незнакомое чувство, которое я не мог назвать. Долг? Ответственность? Слабость? Пока не разберусь – она была единственной цепью. Но цепи рвутся. Когда я стану сильнее, когда изучу всё, что может дать Коноха… Возможно, мир за её пределами таил в себе куда более интересные секреты. Способности, о которых здесь и не слышали. Да, об этом рано еще думать  – надо сначала стать достаточно сильным, однако я не чувствую какой-либо привязанности к этой земле, и это лишь факт.       – Тенку.       Голос был тихим, женским и неуверенным. Я медленно обернулся. Передо мной стояла девочка моего возраста, в простом тёмном платье. Её лицо… Я знал его по тому единственному дню, когда мы смотрели друг на друга без масок, залитые грязью и кровью. Это была она.       – Без маски ты выглядишь… намного лучше, – выдавила она из себя что-то, пытающееся быть улыбкой. Получалось плохо. Её глаза были огромными, полными той же пустоты, что и у меня внутри, но смешанной с отчаянной, детской надеждой.       Прежде чем я успел что-то сказать или даже подумать, она шагнула вперёд и обняла меня. Её объятия были порывистыми, дрожащими. Она прижалась щекой к моему плечу и прошептала так тихо, что даже Шисуи в паре метров, наверное, не расслышал:       – Я постараюсь запомнить и тебя, и его. Но… я не уверена, что смогу. Прости.       Она разжала объятия так же резко, как и начала. Её взгляд на мгновение встретился с моим – в нём была просьба о прощении и леденящее душу принятие чего-то неизбежного. Затем она развернулась и быстрыми шагами пошла прочь, к выходу с кладбища.       Всё внутри меня сжалось в ледяной ком. Постарается запомнить? В «Корне» не стараются запоминать. Там заставляют забывать. Её возвращение туда – это приговор, так что её шёпот звучал как прощание навсегда.       Рассудок кричал об опасности, о провокации, но ноги уже сами понесли меня за ней. Я проигнорировал удивлённые взгляды траурной толпы, обошёл Итачи и Шисуи, которые насторожились. Она уже скрылась за углом старой каменной ограды. Я рванул за ней.       Повернув за угол, я увидел лишь узкую пустую аллею меж склепов и тень, падающую от высокого кипариса.       Удар пришёл слева, низко, по ногам. Жёсткий, точный, выверенный до миллиметра – удар инструктора «Корня». Я не успел даже среагировать. Боль вспыхнула в голени, мир опрокинулся, и я тяжело рухнул на землю, выбив из лёгких воздух.       С трудом сфокусировав взгляд, я увидел его. Чёрную маску Лисы, холодно смотрящую на меня сверху. Он стоял, заслоняя собой уходящую вглубь кладбища фигурку Хиси.       – Сорок три, – его голос был знакомо-бесстрастным, но в нём звенела ядовитая ниточка. – Я всегда знал, что ты испорченный продукт. У тебя было слишком много мыслей. Слишком много… «чувств». – Он произнёс это слово с отвращением. – Но я, признаться, не ожидал, что ты скатишься настолько низко. Бегать за однокурсницей на похоронах? Как же низко ты пал…       Я попытался подняться, но его нога легла мне на грудь, придавив к земле с унизительной лёгкостью.       – Ты думаешь, твоя легализация что-то меняет? – Он наклонился чуть ближе. – Ты лишь сменил клетку, и новым смотрителям придётся иметь дело с браком. Возмездие, сорок три, – он произнёс мой старый номер, будто стирая моё новое имя, – оно не забывает адрес. Оно просто ждёт своего часа, и, когда Хокаге устанет от твоей непредсказуемости… мы вернёмся за тобой.       В этот момент с двух сторон от меня возникли тени. Итачи и Шисуи появились рядом. Они не обнажили свое оружие, однако их явные намерения, прочитанные в ауре, заставили Лиса замолчать, так и не закончив речь. Их молчаливое присутствие оказалось весомее любой боевой стойки.       Лис медленно поднял ногу с моей груди. Его маска повернулась к Учиха, скользнула от одного к другому.       – Интересная компания, – сказал он сухо. – Постарайтесь его… сберечь.       И с этими словами он растворился в листьях Шуншина. Вместе с ним исчезла и Хиси, и аллея опустела.       Я лежал на холодной земле, и что-то внутри, что годами, эпохами, было заковано в лёд и спрятано за циничными расчётами, вдруг дёрнулось. Это была горечь – за Онсэя, за Хиси, за себя, за эту бесконечную, удушающую игру. Это была ярость – на Лиса, на Данзо, на эту систему, которая перемалывает детей в пыль. Это было отчаяние – от понимания, что, даже вырвавшись, ты навсегда остаёшься в клетке, просто более просторной.       Этот чужеродный и дикий клубок чувств прорвал плотину контроля всего на долю мгновения. Но этого хватило.       Я, рыча от ярости и бессилия, ударил кулаком по земле. Мой кулак не коснулся камня – он врезался в маленький, чахлый кустик, росший у основания ограды. И в тот миг, когда кожа встретилась с листьями, «Распад» отозвался на выплеск этой чудовищной, неконтролируемой эмоции.              Тихий, сухой шелест. Кустик – его стебли, листья, корни – просто перестал существовать. На его месте осталась лишь горсть серой пыли, чуть более тёмной, чем земля, и моя рука, лежащая в ней.       Я замер, глядя на эту пыль. Ужас охладил ярость моментально.       – “Что я наделал? На кладбище? На глазах у них? Я… я потерял контроль.”       – Тенку.       Голос Шисуи был спокойным. Он прозвучал очень близко, а я даже не слышал звука шагов. Шисуи медленно присел на корточки рядом, блокируя моему взгляду вид на кучку пепла.       – Всё в порядке? – тихо спросил он.       Я не ответил, банально не смог, потому что дыхание сбилось. Я уставился в землю перед его ногами, чувствуя, как стыд и остатки ярости воют во мне вихрем. Он протянул руку, явно собираясь приподнять мой подбородок, чтобы взглянуть в лицо.       – Не трогай! – я вырвал свою руку из пыли и отмахнулся от него резко, почти инстинктивно. Голос прозвучал хрипло и грубо. – Держись подальше. Сейчас… сейчас лучше не подходить. Я могу… – я сглотнул ком в горле, – я могу ненароком и вас убить. Как этот куст.       Шисуи замер. Его рука остановилась в воздухе. Я ждал понимания, осторожности, отстранения – той самой логичной реакции, на которую был запрограммирован сам. Вместо этого я увидел, как уголки его губ задрожали, а затем растянулись в лёгкой, странно тёплой улыбке… понимающей улыбке.       И затем он сделал нечто совершенно немыслимое.       Он проигнорировал моё предупреждение. Его рука опустилась на мою голову, и он… потрепал мои волосы. Небрежно, почти по-братски. Этот простой, дурацкий, абсолютно не имеющий смысла в контексте угрозы и смерти жест был настолько неожиданным, что все мои эмоции схлопнулись в одну сплошную пустоту изумления.       Я поднял на него взгляд, не в силах скрыть потрясение. Его улыбка стала чуть шире.       – Вот теперь я вижу тебя, а не ту маску, которую ты всё время носишь, – мягко сказал он. – Слушай сюда, Тенку. Мы теперь одна команда. Хокаге-сама сказал – я твой сенсей. Итачи – твой товарищ. Это не просто слова в документе. Это значит, что я не брошу своего товарища в беде, особенно когда ему реально нужна помощь.       Его слова, его тон, этот идиотский, непрофессиональный жест… Они пробили какую-то последнюю, незамеченную мной самим оболочку. Ту, что держала к чертям всё – и Томуру, и Тенку, и Сорок три – в каком-то подобии целостности.       Что-то горячее и солёное предательски выступило в уголках глаз. Я моргнул, но это не помогло. По щекам, грязным от земли и пыли, потекли две чёткие, жгучие линии.       Я перестал понимать. Я не понимал этого человека, не понимал этих слёз, не понимал, почему мир, состоящий из силы, манипуляций и выживания, вдруг дал трещину, и из неё выглянуло что-то… простое. И от этого «простое» было больнее, чем от удара Лиса.       Сознание, и без того натянутое как струна, сдалось под этим непостижимым давлением. Темнота нахлынула, как милость. Последнее, что я ощутил, прежде чем звуки и свет растворились, – это твёрдые, но аккуратные руки Шисуи, подхватившие меня под плечи, и его спокойный голос, обращённый уже к Итачи:       – Итачи, помоги донести до дома.       А потом – только тишина и пустота, в которой не было ни «Корня», ни кланов, ни распадов. Только тяжёлое, безвольное забвение.

***

      Сознание вернулось ко мне медленно, как вода, просачивающаяся в песок. Сначала я почувствовал мягкость под спиной – неестественную, чуждую после каменного пола «Корня» и тонкого мата в старой комнате. Затем – знакомый запах дешёвого мыла и риса, но в нём не было духа старого дерева, только краска и пыль.       Я открыл глаза и увидел потолок, утыканный мелкими трещинами, как звёздная карта незнакомого неба. И над собой – лицо Акиры. Её глаза были огромными от страха, с подтёками размытой туши, а губы дрожали.       – Тенку! О, Ками, ты очнулся! – её руки тут же взметнулись, одна легла мне на лоб, другая схватила мою ладонь. – Как ты себя чувствуешь? Где болит? Что случилось? Мальчик мой…       Её голос был колючим клубком тревоги. Я моргнул, пытаясь собрать мысли в кучу. Тело ныло, в голени пульсировала тупая боль от удара, но главное – внутри была пустота и густой осадок стыда. Вот же… я потерял сознание и ведь не от переутомления, а из-за глупого выброса эмоций.       – Всё… всё в порядке, мама, – мой голос прозвучал сипло и тихо. Я сделал вид, что пытаюсь сесть, и она тут же, с суетливой заботой, помогла мне, подоткнув подушку. – Просто переутомился. На похоронах… было тяжело, и тренировки дали о себе знать. Я уснул, вот и всё.       Я солгал автоматически. Это была самая простая и правдоподобная версия для её мира, мира, где дети не падают в обморок от встречи с тенями из подполья и собственных вырвавшихся демонов.       – Уснул?! На улице?! – её испуг сменился на смесь облегчения и новой тревоги. – Тебя принёс… тот молодой человек. Шисуи, так он назвался. Он такой спокойный, вежливый… но в глазах что-то… – она замялась, ища слова. – Он сказал: “Позаботьтесь о нём, пожалуйста. Он сегодня многое пережил”. и ушёл. Тенку, что происходит? Почему с тобой это случилось?       В её голосе снова зазвенела паника. Я поднял руку, жестом пытаясь её успокоить.       – Всё уже позади, мама. Просто… старые раны напомнили о себе, и новые обязанности. Я справлюсь. – Чтобы перевести тему, я прикоснулся к горлу. – Можно воды? Очень хочется пить.       Это сработало. Её материнский инстинкт тут же переключился на заботу.       – Конечно, конечно, сейчас! – Она вскочила с края кровати и почти выбежала из комнаты.       Как только дверь захлопнулась, я позволил маске сползти с лица. Усталость накрыла волной. Я потёр переносицу, пытаясь восстановить хронологию. Лис. Удар. Потеря контроля. Шисуи. Его рука на голове… Тёплая, живая. Стыд от этого воспоминания горел щеками, и ещё… в суматохе, в её объятиях…       Я замер. В кармане штанов, которые явно сменили на мои домашние, что-то шуршало не так, как ткань.       Сердце ёкнуло. Я сунул руку в карман. Пальцы нащупали небольшой, твёрдый комочек бумаги. Я вытащил его. Это был крошечный, плотно скомканный листок, явно зажатый в чьей-то потной ладони.       Сердце забилось чаще. Я развернул его. Почерк был угловатым, нервным, буквы местами налезали друг на друга, словно писались второпях, в темноте или украдкой.       [43.       Данзо-сама принял решение. Ты – «стихийное бедствие». Тебя слишком опасно брать обратно. За тобой не придут. Тебе не о чем беспокоиться.       Прости за тогда. За мой срыв. И за… всё.       Надеюсь, мы еще увидимся.       Х.]       Я читал и перечитывал эти несколько строк, пока буквы не начали расплываться перед глазами. «Стихийное бедствие». Прагматично, цинично и… спасительно. Данзо отступил, испугавшись моего же «дара». Это была выстраданная и кровавая победа. А эта записка… она была чистым, немыслимым риском. Вряд ли кто-то разрешил ей пойти на контакт со мной и передать такую информацию. Это было нарушение нескольких глав устава. Ради чего? Чтобы успокоить? Чтобы попрощаться?       “Надеюсь, мы еще увидимся.”       Это чистейшая, детская, самоубийственная глупость! В её мире за такие «глупости» стирают в порошок, но она всё равно это сделала. Сунула записку в карман обнявшему её «бракованному продукту», зная, что её могут обыскать, зная о последствиях.       В груди что-то болезненно сжалось. Это была не ярость и не горечь, а что-то другое, что-то неудобное и острое.       В соседней комнате послышались шаги. Я молниеносно скомкал записку обратно и сунул в кулак, опустив руку под одеяло.       Акира вошла со стаканом воды. Лицо её было менее напряжённым.       – Вот, пей, сынок. – Она протянула стакан, и я взял его, чувствуя прохладу стекла. Сделал несколько мелких глотков. Вода была лучшим лекарством от кома в горле. – Может, поесть что-нибудь? Я сварю бульон…       – Позже, мама, спасибо, – я перебил её мягко, но твёрдо. – Мне нужно ещё немного отдохнуть и подумать.       Она хотела возразить, но, увидев что-то в моих глазах –ту самую взрослую, усталую решимость, –, сдалась, лишь грустно кивнув.       – Хорошо. Я буду на кухне. Позови, если что.       Она вышла, прикрыв за собой дверь. Я откинулся на подушку, разжал ладонь. Клочок бумаги лежал на ней, как обожжённая метка.       Эта маленькая, странная девочка в маске «Хиси», готовая раствориться в безликой массе «Корня», пошла на невероятный риск. Ради чего? Ради пустого успокоения? Ради призрачной надежды на «настоящую» встречу?       Это просто бессмысленно, иррационально, глупо.       И именно поэтому я не мог это просто отбросить. Цепь, которая держала меня здесь, оказалась не одна. К хрупкому якорю по имени Акира теперь добавилась тонкая, почти невесомая, но невероятно прочная нить – чувство долга перед той, кто проявил такую же иррациональную, самоубийственную силу воли, как я когда-то, пытаясь спасти того, кто был рядом.       Она постаралась из последних сил, и теперь была моя очередь.       Мне нужно стать сильнее, чтобы иметь право и возможность вытащить её оттуда, из этой каменной могилы, где стирают имена и память, чтобы однажды сдержать это глупое, наивное, невозможное обещание: «увидимся».       Я сжал записку в кулаке, чувствуя, как бумага мнётся, врезаясь в кожу. Стыд от слабости, страх от потери контроля, изумление от жеста Шисуи – всё это отступило, сжалось в тугой, холодный шар в глубине сознания. На его месте загорелся новый огонь. Чёткий, целевой, без лишних эмоций.       План оставался прежним: учиться, расти, впитывать всё, что может дать Коноха. Но у него появилась новая, конкретная цель. И первый шаг к ней лежал через понимание двух людей, которых мне назначили в команду, через эту новую, неудобную «семью».       Я разжал кулак, разгладил смятую бумагу о простыню и аккуратно спрятал её под матрас. Затем закрыл глаза, начиная мысленно прорабатывать новую стратегию. Отдых был окончен, пришло время браться за работу.