Часть 49

       Скрежет точильного камня о сталь стал саундтреком моих последних месяцев. Он был монотонным, ритмичным, предсказуемым, как и его создатель Джузо. За это время мы выработали что-то вроде рабочего ритма. Не дружбу — это слово было слишком хрупким и бессмысленным для таких, как мы. Скорее, взаимное признание профессиональной компетентности и чёткое понимание границ.       Я сидел на своём привычном выступе, завершая очередной мысленный конспект одного из свитков по пространственным манипуляциям. Информация была отрывочной, словно кто-то намеренно вырвал ключевые страницы. Возможно, так оно и было. «Корень» коллекционировал знание, но не стремился им делиться, даже с самим собой.       — Новое задание, — голос Джузо, привычно лишённый интонаций, разрезал тишину. Он не подходил ближе, оставаясь у своего камня. — В этот раз у нас будет совместная операция.       Я медленно открыл глаза. Совместные операции в Акацуки, судя по отрывочным данным, были редкостью. Организация напоминала скорее гильдию одиночек, которых сводила вместе общая, расплывчатая цель Пейна. Работа в паре с Джузо уже была исключением. Работа в четвёрке…       — С кем? — спросил я, не оборачиваясь.       — Двое других. Сасори и Орочимару.       В воздухе повисла пауза, которую заполнил лишь далёкий звук капающей воды. Имена были… показательны. Орочимару — легенда-предатель, чьи эксперименты я был бы не против изучить, пусть из-за них его и выгнали из деревни. Сасори — мастер-кукольник из Песка, который пролил немало крови во время прошлой войны. Два монстра, каждый — законченное произведение своего собственного извращённого искусства.       — Интересная компания, — сухо отметил я. — Цель?       — Конвоирование и оценка. На границе Страны Рек и Пустошей нашли древнее захоронение, предположительно, эпохи до образования деревень. Местные шакалы уже растащили часть, но остались нетронутые внутренние камеры. Пейн хочет, чтобы мы обеспечили безопасность места и оценили, есть ли там что-то, представляющее ценность для… исследований. — Джузо сделал небольшую паузу. — Сасори разбирается в древних механизмах и ядах. Орочимару — в печатях и биологии. Мы с тобой — силовое прикрытие и тактический анализ.       Логично. Собирали специалистов под задачу. Но что-то в тоне Джузо было необычным. Там сквозило лёгкое, почти неуловимое напряжение.       — Они проблемные? — уточнил я, наконец поворачиваясь к нему.       Джузо отложил точильный камень и взглянул на меня. В его усталых глазах читалось нечто вроде брезгливого раздражения.       — Проблемные — не то слово. Все мы здесь… своеобразные. — Он выбирал выражения весьма тщательно. — Но эти двое… они не просто сильные или безумные. Они помешаны на своих идеях. Орочимару видит во всём живом лишь материал для опытов, сосуд для знаний. Сасори… видит мир как коллекцию кукол, а людей — как сырьё для вечного искусства. Они монстры, но не в том смысле, как ты или даже я. Их безумие систематизировано, упаковано в философию. С такими опаснее всего, потому что они верят в то, что делают.       В его словах была редкая откровенность. Джузо, переживший Кровавый Туман и видевший всякое, называл их «опаснее всего». Это заслуживало внимания.       — Вы работали с ними раньше?       — Пересекался. Одного раза было достаточно. — Он встал, встряхнулся, и его плащ тяжело упал складками. — Готовься. Встречаемся у Гедо Мазо через два часа. И, Тенку… — он на мгновение задержал на мне взгляд, — держи свою «скуку» при себе. С этими лучше говорить только по делу. Их любопытство имеет привычку заканчиваться на анатомическом столе или в банке с раствором.       Я кивнул. Предупреждение было понятным. Я и не собирался раскрываться. Но само наблюдение за такими экземплярами уже было ценными данными.       Гедо Мазо, как всегда, производил гнетущее впечатление. Гигантская статуя, застывшая в вечном страдании, и тихий гул чакры, исходящий от неё. На одном из каменных пальцев уже стояли две фигуры.       Одна — высокая, андрогинная, в длинном тёмно-красном плаще с высоким воротником, скрывавшим нижнюю часть лица. Волосы цвета ржавого песка были собраны в строгий хвост. Его — нет, её? — лицо было молодым и странно невыразительным, как у фарфоровой куклы. Это был Сасори. От него не исходило почти никаких эмоций в чакре, лишь холодная, безжизненная точность.       Вторая фигура была воплощением извилистой, скользкой опасности. Бледная кожа, удлинённые золотистые глаза с вертикальными зрачками, длинные чёрные волосы и неестественно широкая улыбка, полная острых зубов. Это был Орочимару. Его чакра ощущалась как что-то древнее, липкое и ненасытное. Он был сосредоточен на Джузо, вернее, на массивном мече за его спиной.       — Джузо-кун, — прошипел Орочимару, и его голос был похож на шелест чешуи по сухому песку. — Как поживает Обезглавливатель? Все ещё жаждет свежей крови? Я всегда интересовался… из какого именно сплава выковано его лезвие. И какие печати позволяют ему так… изящно нарушать природные свойства материи.       Джузо лишь хмыкнул, не удостаивая вопрос ответом. Он занял позицию чуть в стороне, демонстративно скрестив руки. Его неприязнь была ощутима, как запах озона перед грозой.       Орочимару, не получив ответа, медленно перевёл свой взгляд на меня. Его глаза сузились, зрачки стали тоньше иголок.       — А это и есть наш новый… коллега, Тенку-кун. Или, если верить тревожным слухам из Конохи, призрак, оставивший после себя лишь пепел. Очень необычная чакра. Ощущается как… дыра. Просто восхитительно.       Его взгляд был физическим прикосновением, сканирующим, разбирающим на части. Я выдержал его, не моргнув. Внутри всё сжалось в холодный, острый комок готовности. Этот змей видел слишком много.       — Орочимару-сан, — произнёс я ровным, безличным тоном. — Надеюсь, ваши ожидания от этой миссии носят сугубо археологический характер.       Он тихо рассмеялся.       — О, конечно-конечно. Древние гробницы — это кладезь забытых знаний. А знания… они сами по себе являются величайшим сокровищем, не правда ли?       Сасори, тем временем, вообще не проявил интереса к нашему обмену любезностями. Его стеклянный взгляд был устремлён куда-то в пустоту перед собой. Он казался полностью отстранённым, будто его сознание находилось где-то в другом месте, внутри одной из его кукол.       — Место встречи — заброшенная пристань в дельте, координаты уже переданы на кольца, — голос Пейна прозвучал у нас в головах. — Доберитесь самостоятельно. Задача: очистить объект от посторонних, обеспечить неприкосновенность, провести первичную оценку. Конфликты не приветствуются, но разрешены по необходимости. Действуйте.       Проекция исчезла. Сасори, не говоря ни слова, развернулся и растворился в клубе дыма чакры — техника Телесного Мерцания, слишком точная и беззвучная для обычного шиноби. Орочимару, бросая на нас последний заинтересованный взгляд, последовал его примеру, его тело будто растаяло, превратившись в рой мелких змей, которые уползли в трещины камня.       Джузо тяжело вздохнул.       — Видишь? Ни приветствия, ни обсуждения тактики. Каждый сам по себе. — я ответил коротким кивком на это.       Путь до дельты занял несколько дней. Мы с Джузо двигались своим порядком — без спешки, но и без задержек. Мне было интересно наблюдать, как он, несмотря на свою массивность и тяжёлое оружие, перемещался с грациозной, экономичной эффективностью хищника, знающего цену каждому движению.       Заброшенная пристань оказалась полуразрушенным деревянным пирсом, торчащим из мутной воды среди зарослей мангровых деревьев. В воздухе висела тишина, нарушаемая лишь криками птиц и бульканьем воды. Сасори и Орочимару уже были там. Сасори стоял неподвижно, как статуя, глядя в сторону густых зарослей, где, судя по карте, должно было находиться захоронение. Орочимару, прислонившись к сгнившей балке, изучал какую-то старую карту на свитке.       — Барьер уже установлен, — без предисловий произнёс Сасори. Его голос был ровным, безжизненным, как голос автомата. — Примитивные ловушки и следы мародеров ликвидированы. Вход свободен.       Орочимару свернул карту.       — Интересно. Архитектура не соответствует ни одной известной культуре региона. Похоже на гибрид погребального кургана и… храма. Возможно, это место силы, связанное с природной чакрой. — Он посмотрел на нас. — Джузо-кун, ты и новичок займётесь периметром и устраните любую живую помеху. Мы с Сасори займёмся внутренним осмотром. Механизмы и печати — наша область.       Джузо кивнул, явно довольный таким распределением. Оставаться снаружи, в открытом пространстве, было явно предпочтительнее, чем лезть в узкую древнюю гробницу с этими двумя.       — Как скажешь, — пробурчал он. — Тенку, пойдём.       Мы отошли в сторону, затянутую тенью деревьев. Джузо занял позицию с хорошим обзором на подходы к предполагаемому входу — полузасыпанной землёй каменной арке, почти полностью скрытой лианами. Я остался чуть позади, моё внимание разделилось между наблюдением за окрестностями и… тем, что происходило у входа.       Орочимару и Сасори исчезли внутри. Наступила длинная и напряжённая тишина. Через некоторое время Джузо, не оборачиваясь, бросил:       — Как же скучно. Хотя так всегда на такой работе. Сиди и жди, пока умники поковыряются в пыли.       Я не ответил. Мне было не скучно. Я анализировал поведение и мотивацию двух новых личностей. Сасори был похож на идеально отлаженный механизм, лишённый всего лишнего. Орочимару — на учёного-маньяка, для которого мир был лабораторией. Оба были, как и сказал Джузо, «помешаны на идеях». Их идеи и были их сутью, их оправданием.       Прошло около часа. Из гробницы не доносилось ни звука. Затем, совершенно беззвучно, в проёме арки возник Сасори. На его безэмоциональном лице ничего не изменилось, но он сделал едва заметный знак рукой — «чисто». Видимо, он закончил свою часть осмотра механизмов и решил выйти, оставив Орочимару одного с печатями.       Он прошёл мимо нас, не глядя, и остановился в нескольких метрах, глядя на медленное течение мутной речной воды. Его поза была неестественно неподвижной. Джузо, бросая на него неодобрительный взгляд, отвернулся, продолжая сканировать периметр.       И тут Сасори повернул голову. Его стеклянный взгляд упал прямо на меня.       — Твоя чакра, — произнёс он тем же безжизненным тоном. — Она… завершённая, подобно прекрасному произведению. В ней нет лишних деталей.       Это было неожиданно. На меня впервые посмотрели под таким странным углом, давая оценку, как если бы он рассматривал не человека, а артефакт.       — Спасибо, — ответил я, сохраняя нейтралитет. — Ваша работа с куклами… она тоже стремится к подобной завершённости? К устранению всего лишнего?       На его лице что-то дрогнуло. Не эмоция, а что-то вроде включения скрытого механизма. Он медленно кивнул.       — Именно. Искусство — это вечность. Преходящая красота плоти, эмоции, сама жизнь — всё это тленно, несовершенно, подвержено распаду. Истинное искусство должно быть освобождено от этого и запечатлено в неуничтожимой форме, в прочном материале, или в идеальной, вечной кукле. Превратить нечто прекрасное, но хрупкое, в нечто прекрасное и вечное — вот моя цель.       Его слова падали в тишину, как капли холодного металла. Это была не философия сумасшедшего. Это была холодная, безупречная в своей внутренней логике система. Он не просто убивал людей, чтобы делать из них кукол. Он «спасал» их красоту от тленности. Это было ужасающе и… последовательно, ведь он не видел в этом ничего плохого.       Мой собственный внутренний механизм, всегда жаждущий понимания, откликнулся. Это была любопытная точка зрения.       — Вечность, — повторил я, глядя на свою правую руку, новую кожу на которой всё ещё иногда побаливала. — Заманчивая концепция. Но разве сама попытка запечатлеть момент, остановить его, не убивает его суть? Движение, изменение, сам факт недолговечности — разве не в этом иногда заключается красота?       Сасори смотрел на меня, и в его глазах, казалось, мелькнула искра чего-то, отдалённо напоминающего интерес.       — Преходящая красота — это всего лишь намёк на идеал. Зачем довольствоваться тенью, если можно обладать самой сутью, очищенной от порчи времени? Жизнь — это хаос и гниение. Искусство — это порядок и постоянство.       Я задумался на секунду. Его позиция была полярно противоположна всему, что двигало мной. Он хотел сохранять, консервировать, делать вечным. Я…       — Возможно, вы правы, — сказал я наконец, и в моём голосе впервые за этот разговор прозвучала лёгкая, почти незаметная искренность. — Но есть и другая красота — красота момента перехода. Это мгновения, когда что-то прекрасное, сложное, полное жизни… превращается в абсолютное, чистое, бесформенное ничто. Вспышка, и затем — идеальная пустота. Это тоже форма завершённости. Я бы даже сказал, что она более полная, чем ваша вечность, потому что вечность — это всё же что-то. А ничто… оно вне категорий. — Я посмотрел прямо на него. — Если бы такое мгновение, такое абсолютное разрушение можно было бы растянуть, сделать вечным… вот это было бы искусством, достойным внимания.       Наступила долгая пауза. Даже Джузо, кажется, перестал сканировать периметр и прислушался. Лицо Сасори оставалось непроницаемым, но я видел, как его взгляд стал пристальнее, аналитичнее. Он оценивал меня как… концепцию.       — Разрушение как искусство, — произнёс он наконец. — Интересный тезис. Но разрушение по своей природе мимолётно. Оно оставляет после себя лишь отсутствие. У неё нет ни формы, ни содержания. Но есть память. Только память тоже подвержена эрозии.       — Память — да, — согласился я. — Но сам акт, само мгновение превращения всего в ничто… оно совершенно. В нём нет изъяна. Оно не может испортиться, потому что его больше нет. Это пик, за которым следует только тишина. Возможно, в этом и есть высшая форма вечности — идеально сохранённый, вечно длящийся миг конца.       Сасори молчал. Казалось, его процессор — или то, что его заменяло, — обрабатывал эту парадоксальную идею. Вечный миг разрушения. Искусство, которое является собственным уничтожением.       — Ты говоришь как человек, который видел такой миг, — подметил он.       — Я его создал, — ответил я просто, без хвастовства.       В этот момент из гробницы вышел Орочимару. На его бледном лице играла довольная, хищная улыбка. В руках он держал несколько потрёпанных свитков и странный, покрытый патиной металлический цилиндр.       — Великолепно! Примитивные, но невероятно эффективные печати сохранения. И генетические образцы… хоть и деградировавшие, но всё же… — Он увидел нас, и его улыбка стала шире. — О, вы знакомитесь? Как трогательно. Сасори-сан, нашли родственную душу в нашем новом коллеге?       Сасори, не удостоив его ответом, в последний раз кивнул мне — это был короткий, почти незаметный жест — и отошёл в сторону. Его интерес ко мне, казалось, исчерпался так же внезапно, как и возник. Он получил данные для размышлений. Впрочем, я тоже.       Орочимару хихикнул.       — Ну что же, объект очищен, данные собраны. Задание выполнено. До следующей встречи, коллеги.       Он растворился в облаке чёрного дыма. Сасори, не прощаясь, сделал то же самое.       Джузо подошёл ко мне, тяжело ступая по хлюпающей земле.       — Ну и что ты там с кукловодом обсуждал? Искусство? — в его голосе звучало лёгкое недоумение, смешанное с брезгливостью.       — Точки зрения, — ответил я, глядя на то место, где секунду назад стоял Сасори. — Он видит искусство в вечности. Я — в совершенном миге исчезновения.       Джузо фыркнул.       — Бред. Искусство — это когда клинок идеально ложится в ножны после точного удара. Всё остальное — философская шелуха для тех, у кого слишком много времени. Идём, отчитаемся и забудем эту парочку как страшный сон.       Мы двинулись в обратный путь. Но я не забыл. Диалог с Сасори, как ни странно, был одним из самых содержательных за последнее время. Он помог мне точнее сформулировать мою собственную, сокровенную тоску. Я не жаждал простого разрушения. Я желал увидеть идеальное, вечное длящееся мгновение разрушения. Это была новая концепция, новая координата в моей внутренней карте.       И как любая концепция, она требовала осмысления. И, возможно, практической проверки.