Часть 56

      В комнате пахло старым камнем, влажной штукатуркой и слабым, едва уловимым запахом моих собственных лекарственных мазей. Я сидел на краю койки, растирая между пальцами горсть сушёных ягод и зёрен. Хаге, мой ворон, восседал на сделанной из обломка трубы жердине у стены. Его чёрные, как полированное обсидиан, глаза следили за каждым движением моей руки с холодноватым, не птичьим интеллектом.       — Держи, — бросил я ему ягоду.       Клюв щёлкнул в воздухе, ловя добычу без единого шума. Он глотал не спеша, с достоинством, словно делал мне одолжение, принимая пищу. Между нами не было контракта господина и слуги. Было взаимное признание полезности. Он был моими глазами в небе и проводником в пространстве. Я был его источником пищи и, что важнее, интересных наблюдений. В его взгляде иногда мелькало что-то, напоминающее мне Шигараки, — скучающее, пресыщенное созерцание абсурда всего сущего.       Дверь открылась без стука.       В проёме замерла Конан. Её фиолетовые волосы, собранные в сложный узел, казались единственным ярким пятном в сером полумраке коридора. Её холодные и оценивающие глаза скользнули по комнате, по мне, по ворону, и вернулись ко мне.       — Для тебя есть миссия, — произнесла она. Голос был ровным, без интонаций, как всегда.       — Через десять минут буду готов, — ответил я, не прекращая кормить Хаге. Мои пальцы снова погрузились в мешочек с кормом.       Я ожидал, что она кивнёт и исчезнет, как призрак. Но Конан не ушла. Она стояла на пороге. Её плечи были чуть напряжены, что для неё, всегда безупречно контролируемой, было равносильно крику замешательства. Её взгляд задержался на Хаге.       Внутренний аналитик тут же включился. Причин её поведения могло быть несколько. Во-первых, миссия могла быть срочно и требовала немедленного выдвижения, однако в таком случае её бы лицо оставалось беспристрастным.       С другой стороны, была небольшая вероятность, что у неё есть дополнительное поручения для меня от Пейна. В таком случае, если мы отправимся на задание не вдвоем, то сообщить об этом сейчас было бы очень кстати. Вот только… к чему такие паузы?       Ну и последний вариант, казалось, был самым очевидным, пусть и плохо сходился с той девушкой, которую я знал, как Конан.       — Хочешь покормить? — спросил я, протягивая ей горсть корма. Это был чистый эксперимент. Проверка реакции нестандартного существа на нестандартный стимул.       Конан замешкалась на секунду. Её пальцы, обычно сложенные в готовности сложить печать, разжались. Она медленно шагнула в комнату, подошла и приняла из моей ладони зёрна. Её прикосновение было прохладным и сухим.       Она повернулась к Хаге. Ворон наклонил голову набок, изучая новую кормилицу. Конан, с неожиданной осторожностью, высыпала несколько зёрен на ладонь и протянула руку.       В этот момент я встал и, не обращая на неё внимания, сбросил с себя потрёпанную домашнюю тунику. Под ней была лёгкая, практичная одежда. Я достал одежду для путешествия и начал методично надевать её: сначала чёрные, плотные штаны, затем серую рубашку из прочной ткани, поверх неё — защитный жилет со множеством карманов.       Краем глаза я заметил, как спина Конан застыла. Её уши, виднеющиеся из-под волос, покраснели. Она сделала вид, что полностью поглощена кормлением Хаге, который, чувствуя её рассеянность, вальяжно клевал с её ладони.       — «А это весьма интересно. Реакция на обнажённое (частично) мужское тело весьма однозначная. Это признак сохранения базовых социальных инстинктов, несмотря на фанатичную преданность Пейну. Возможно, она еще не так потеряна, как я думал.»       Я не стал комментировать её смущение. Застегнув последний ремень на ноге, я подошёл к полке, взял свой плащ с красными облаками и накинул его.       — Я готов, — сказал я, проверяя наличие кунаев, взрывных печатей и свитков в поясной сумке.       Конан обернулась. Её лицо снова стало бесстрастной маской, но лёгкий румянец на щеках ещё не совсем сошёл. Она кивнула и вышла в коридор. Я свистнул Хаге, и ворон вспорхнул, устроившись у меня на плече, удобно вцепившись когтями в уплотнённую ткань плаща.       Мы шли по бесконечным, похожим друг на друга коридорам башни. Стук наших шагов и тихое карканье Хаге были единственными звуками.       — Может, расскажешь детали, — решил я нарушить это молчание.       Конан, не замедляя шага, заговорила своим мелодичным, лишённым тепла голосом:       — Наш путь лежит в страну Горячих Источников. Задача — вербовка нового члена организации. Состав группы: ты, я, Какузу.       Это заявление заставило мой внутренний диалог замолчать на мгновение.       — «Вербовка? Для меня это был новый тип задания. Ранее функционал сводился к устранению, защите или добыче информации. Вербовка предполагает оценку психологии, переговоры, прогнозирование долгосрочной полезности. Хм, можно ли расценивать выдачу такую миссии мне, как повышение уровня доверия? Хотя… вряд ли. Наиболее вероятнее, это проверка многофункциональности инструмента. Какузу в группе — элемент контроля и оценки финансовой целесообразности будущего члена. Конан — представитель лидера, демонстрирующий серьёзность намерений.»       — Кого именно? — спросил я.       — Ниндзя по имени Хидан, — ответила Конан, и в её голосе появился лёгкий, но заметный оттенок… брезгливости? Нет, скорее профессионального неприятия непредсказуемого фактора. — Он орудует в регионе Страны Горячих Источников. Недавно устроил там резню в одном из храмов. Местные власти и наёмники не могут с ним справиться.       Она повернула голову, и её фиалковые глаза на мгновение встретились с моими.       — Ходят слухи, что причина его неуязвимости — бессмертие.       Тяжёлое и неправильное слово повисло в воздухе.       Бессмертие.       Мой разум, обычно такой быстрый и цепкий, на секунду споткнулся об это понятие. В моей прошлой жизни — мире героев и злодеев — были долгожители. Были те, кто продлевал себе жизнь за счёт чужих сил, как «Все За Одного» с его Причудой. Была регенерация, феноменальная выносливость, временная неуязвимость. Но бессмертие? Абсолютная невозможность умереть? Это звучало как абстракция, детская сказка или плохая шутка. Это было… нарушением базовых правил. Аннигиляция, распад, конец — это были константы, которые я понимал и принимал. Бессмертие же было отрицанием самой сути конечности.       — Бессмертие? — переспросил я. Впервые за долгое время в моем голосе прозвучало неподдельное, почти детское любопытство, смешанное с лёгким скепсисом. — В смысле — его нельзя убить? Совсем? Что именно ты подразумеваешь под этим термином? Физическая неуничтожимость? Остановленное старение? Или просто очень хорошая регенерация?       Конан, кажется, уловила сдвиг в моей интонации. Её брови чуть приподнялись.       — Данные отрывочны. Свидетели говорят о ниндзя, который продолжает сражаться и насмехаться над противниками, получив ранения, которые должны быть смертельными. Отрубленные конечности присоединяются обратно. Пробоины в груди зарастают. Он называет себя адептом «религии Джашина» и утверждает, что его тело даровано богом. Его методы… ритуальны. Он убивает, используя странные и аморальные обряды.       — «Религиозный фанатик с регенерацией. Интересная комбинация.»       Но слово «бессмертие» всё ещё висело в воздухе. Оно щекотало мой разум. В моём прошлом мире не было по-настоящему бессмертных. Были очень, очень живучие. Но здесь, в мире чакры, демонов и странных техник…       — Забавно, — произнёс я, и на моих губах появилась лёгкая, заинтересованная улыбка. — Очень забавно. И Пейн считает, что такой… феномен… может быть полезен организации?       — Его способность представляет тактическую ценность, — сухо ответила Конан. — Неуничтожимый авангард, отвлекающий фактор, живой щит. Если, конечно, его фанатизм поддаётся контролю.       Она снова посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде… расчёта.       — Бессмертие в мире ниндзя — не такая уж редкость, как может показаться. Мы уже знаем о разных его формах. Орочимару ищет его через смену тел. У Пейна… особая природа. А Какузу…       Она сделала паузу, давая мне понять.       — …Какузу живёт уже много десятилетий. Его тело… модифицировано. Он способен жить практически вечно, если его сердца в безопасности.       — «Сердца?! Во множественном числе.»       Это была уже не просто информация. Это был ключ. Загадка, брошенная к моим ногам. И Конан бросила её намеренно. Чтобы проверить мою реакцию? Чтобы заинтересовать? Чтобы показать, что бессмертие в Акацуки уже есть, и оно имеет приземлённую, циничную механику?       Мы вышли на открытую площадку. Ветер гулял между трубами. Здесь нас уже ждал Какузу.       Его массивная фигура в чёрно-красном плаще казалась частью индустриального пейзажа. Зелёные глаза под капюшоном смерили меня оценивающим взглядом.       — Новобранец, — хрипло проговорил он. — Надеюсь, твои таланты не ограничиваются созданием бесполезного пепла. На вербовке нужно думать, а не крушить. Особенно когда вербуемый, по слухам, не поддаётся крушению.       Я не ответил сразу. Вместо этого я сделал то, чего не делал раньше с ним. Я сконцентрировался и отпустил часть сдерживающих заслонов восприятия для глубокого сканирования. Я не пытался проникнуть в его защиту, а просто «прислушался» к паттерну его жизненной силы.       И ощутил несколько узлов, несколько центров. Они пульсировали в разном ритме, будучи спрятанными глубоко внутри, защищены слоями чужеродной ткани и усилены чакрой, но они были. Я отчетливо ощущал их.       Всего их было пять.       Пять отдельных, автономных сердец, вшитых в одно тело. Пять жизней в одном сосуде. Это был физиологический факт. Передо мной был пример бессмертия не через неуязвимость, а бессмертие через избыточность, через резервирование. Как если бы у автомобиля было пять двигателей.       Впервые за долгое время я испытал нечто очень близкое к чистому, научному восхищению. Это было гениально в своём циничном прагматизме. Уродливо, чудовищно, но совершенно логично с точки зрения выживания.       — Я умею наблюдать и делать выводы, Какузу, — наконец ответил я, медленно возвращая восприятие в нормальное состояние. Мой голос звучал ровно, но внутри всё пело от нового знания. — Иногда разрушение — лишь наиболее эффективный способ донести мысль. Но… иногда гораздо интереснее понять, как устроен механизм, прежде чем решать, стоит ли его ломать. Особенно если у механизма… несколько точек отказа. Или, точнее, несколько дублирующих систем.       Я посмотрел прямо в его зелёные, безжизненные глаза. Я не сказал прямо «пять сердец». Но дал понять, что вижу. Что понял принцип.       Какузу замер. На его сшитом, неподвижном лице не дрогнул ни один мускул, но его чакра на мгновение — всего на долю секунды — дрогнула, проявив холодную, переоценочную настороженность. Он понял, что его секрет не такой уж и секрет.       — Хм, — издал он хриплый звук. — Наблюдательность — тоже ресурс. Главное — чтобы она приносила дивиденды, а не лишние вопросы. Что касается нашего нового кандидата… — В его голосе прозвучало презрение. — Религиозный фанатик — самый ненадёжный тип. Но если его «бессмертие» реально и может приносить доход… его можно будет использовать. Посмотрим, выдержит ли его вера встречу с настоящей экономикой.       Конан сложила печать. Из бумаги сформировался огромный журавль. Мы поднялись на его спину.       Я сидел, чувствуя вибрацию крыльев. Хаге прижался к плечу. Мои мысли уже мчались вперёд.       — «Два типа бессмертия.»       Один — циничный, механистичный, построенный на краже и резервировании, сидел напротив.       Другой — фанатичный, религиозный, основанный на вере и, возможно, проклятии, ждал нас впереди.       И был я. Тот, кто понимал только конец. Тот, для кого сама концепция вечной жизни была одновременно абсурдной и невероятно притягательной как объект изучения. Что произойдёт, если применить «Распад» к тому, что называют бессмертным? Оставит ли он пепел? Или встретит сопротивление совершенно иного порядка?       Журавль взмыл в дождливое небо. Я смотрел на удаляющуюся Амегакуре, и внутри разгорался холодный, ненасытный огонь предвкушения.       Мы летели несколько часов. Амегакуре растворилась в серой пелене дождя и облаков, сменившись сначала унылыми равнинами, а затем — холмистой местностью, от которой уже тянуло запахом серы и влажной земли. Конан вела журавля неспешно, выбирая маршрут подальше от крупных дорог и поселений.       Наконец, она направила бумажную птицу вниз, к одному из многочисленных ущелий, поросших хвойным лесом. Мы приземлились на небольшой поляне, с трёх сторон окружённой скалами, с которых стекали тонкие струйки тёплой воды, образуя мелкие, парящие ручейки. Воздух был влажным, тёплым и плотным, с ярко выраженным минеральным запахом. Сумерки сгущались, окрашивая небо в сиреневатые тона.       Конан распустила журавля. Бумага разошлась на тысячи листков, которые сложились в аккуратный, почти невидимый на фоне скал навес, создавая укрытие от возможного дождя. Какузу, не говоря ни слова, тяжело опустился на камень и, достав из складок плаща походный счётный набор, начал что-то подсчитывать, бормоча себе под нос о «транспортных расходах» и «потерянном времени».       Я скинул Хаге с плеча. Ворон, почуяв свободу, взлетел на ближайшую сосну и уселся на суку, наблюдая за окрестностями. Я достал из сумки немного провизии — сушёное мясо, лепёшки, флягу с водой — и сел на другой камень, вполоборота к Конан.       Она стояла у края поляны, глядя на струящийся по скалам пар. Её профиль, освещённый последним светом угасающего дня, казался вырезанным из фарфора. Но в её позе, обычно безупречно прямой, была едва уловимая усталость. Речь идет не о физиологии — шиноби нашего уровня банально не могут выдохнуться, сидя на объекте передвижения. Её усталость носила накопительный характер… Она смотрела на пар, и её глаза, всегда такие пустые и сосредоточенные, на миг стали просто глазами молодой женщины, наблюдающей за чем-то простым и красивым.       — «Конан в состоянии покоя. Отсутствие непосредственной угрозы или задачи позволяет проявиться фоновым процессам психики. Наблюдается расслабление мимических мышц, изменение паттерна дыхания. Признаки лёгкой меланхолии или, возможно, рефлексии.»       Я не стал анализировать это дальше. Вместо этого я взял одну из лепёшек, разломил её и, подойдя, молча протянул половину ей.       Она вздрогнула, почти незаметно, и повернула голову. Её глаза снова стали пустыми и оценивающими, но я уже видел в них отблеск того, что было секунду назад.       — Ты не ела с утра, — констатировал я. — Это нерационально. Любому человеку требуется кушать.       Она посмотрела на лепёшку, потом на меня, и приняла.       — Спасибо, — сказала она без интонации, но это было уже не автоматическое «спасибо» солдата. Оно было чуть тише.       Мы ели молча. Тишину нарушали лишь бормотание Какузу, шелест воды и редкие звуки леса. Я смотрел, как она ест — маленькими, аккуратными кусочками. Как её пальцы, натренированные сотнями тренировок, теперь просто держали пищу.       — Твои цветы, — вдруг сказал я, неожиданно для себя самого. — Бумажные. Они всегда одинаково совершенны. Но настоящие цветы… они намного лучше, ибо они живые.       Конан перестала жевать. Она посмотрела на бумажный ирис, украшавший её волосы.       — В Амегакуре нет цветов, — ответила она после паузы. Её голос был тихим, будто она говорила не со мной, а с собой. — Только дождь, металл и бетон. Бумага… она не вянет. Её не нужно поливать. Она всегда сохраняет форму, которую ей придали.       — Но она не пахнет, — заметил я. — И не чувствует солнца.       Она подняла на меня глаза. В них промелькнуло что-то сложное — не понимание, а скорее признание самого факта.       — Запах и солнце… это излишества. Они отвлекают. Бумага функциональна. Она может быть цветком, оружием, или укрытием. Она служит цели.       — А что служит тебе? — спросил я. Вопрос вырвался сам собой, без тактического расчёта. Мне было искренне интересно.       Конан замерла. Она смотрела на меня, и в её взгляде шла внутренняя борьба. Годами выстроенные барьеры сражались с простым человеческим желанием… просто ответить. Она открыла рот.       — Служба Пейну — это и есть моя цель, — прозвучал заученный, холодный ответ. Но он прозвучал с задержкой в полсекунды. И в её глазах, прежде чем они снова стали пустыми, я увидел тень той девочки, которая когда-то, до боли, до войны, до превращения в «ангела», возможно, любила запах настоящих цветов.       В этот момент с другой стороны поляны раздался хриплый, раздражённый голос:       — Прекратите эту бесполезную болтовню. Или вы забыли, зачем мы здесь?       Какузу отложил счётную доску и поднялся. Его зелёные глаза горели холодным, практичным огнём.       — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать поэзию и цветы. Мы здесь, чтобы завербовать психа, который, если верить слухам, не может умереть. И чтобы он приносил пользу организации. Всё остальное — сентиментальные издержки, которые не конвертируются в прибыль.       Он тяжёлой поступью подошёл к нам.       — План прост. Завтра на рассвете выходим к тому храму, где он устроил резню. По всем признакам, он тщеславный фанатик. Значит, его можно приманить вызовом или возможностью проповедовать свою ересь более широкой аудитории. Ты, — он ткнул пальцем в мою грудь, — будешь молчать и наблюдать. Твоя задача — оценить, реально ли его бессмертие, и если да, то как его можно нейтрализовать в случае чего. Она, — кивок на Конан, — будет вести переговоры от имени Пейна. А я — оценивать потенциальные расходы и доходы от его включения в штат. Всё ясно?       Его грубые и неоспоримые слова висели в воздухе. Они разрушили ту хрупкую, едва возникшую тишину, в которой можно было говорить о цветах и запахах.       Конан снова стала куклой из бумаги и долга. Она кивнула, её лицо было бесстрастно.       — Всё ясно.       Я тоже кивнул, возвращаясь в привычную колею анализа и расчёта.       — Ясно.       Но глубоко внутри, куда не доставал цинизм Какузу, остался крошечный осколок того момента. Осколок тёплого пара, поднимающегося к сумеречному небу. Осколок тихого вопроса, оставшегося без ответа. Осколок понимания, что даже у самого совершенного инструмента может быть трещина, через которую проглядывает что-то живое, хрупкое и ненужное для миссии.       Я посмотрел на Конан, которая уже раскладывала карту местности, её пальцы снова были точны и бездушны. И поймал себя на мысли, что эта её «ненадёжность» — этот намёк на что-то человеческое — гораздо интереснее любого бессмертия.       Какузу снова уселся считать деньги. Я подошёл к сосне и свистнул. Хаге спланировал мне на плечо.       — Завтра, — тихо сказал я ему. — Завтра мы увидим, что такое вечная жизнь. А сегодня… сегодня здесь просто пахло серой и тишиной.       И это было достаточно.