Часть 55

      Путь через Страну Огня занял время. Боль, бывшая моим постоянным спутником после боя с Ягурой, к третьей неделе пути окончательно перешла в разряд фонового шума. Она никуда не делась — просто встроилась в общую схему, стала одной из переменных, которые я учитываю при каждом движении, как погоду или рельеф. Путь был бессобытийным, что шло на пользу. Я переваривал опыт, выжатый из того боя, как скупой алхимик выпаривает эликсир из грубой массы.       Выжигание Ян являлось порывом, за которым стоит чистая, холодная воля к преодолению. Это было грубым, самоубийственным ключом. Моё тело, медленно заживляя раны, одновременно привыкало к новому, чуть более высокому базовому уровню. Как будто порог боли и предела сдвинулся на сантиметр. В масштабах вселенной — это было ничто, но в масштабах моего хрупкого сосуда — это было сравнимо с переходом в новую эпоху.       Амегакуре возникла на горизонте не постепенно, а явилась сразу — чёрной, зубчатой грозой, вставшей стеной на пути. Высоченные металлические башни, обвитые трубами и переходными мостами, упирались в вечно серое, дождливое небо. Вместо деревьев здесь были стальные фермы, а вместо запаха земли и леса — запах машинного масла, влажного бетона и озона. Я замер на краю леса, глядя на это сооружение. Это разительно отличалось от шинобийских посёлков, коих было немало в этом в мире. Здесь, скорее, подошло бы иное определение — город-крепость, являющийся порождением совершенно иной эпохи. В это месте ощущалась своя, уникальная логика — логика тотального контроля и промышленной мощи. Пожалуй, сей факт создавал унылую, утилитарную эстетику, напоминавшую мне руины городов из прошлой жизни после долгих лет упадка. Здесь не было и намёка на «волю огня» или «традиции предков». Здесь была только воля железа, дождя и того, кто сидел в центральной башне.       Меня не остановили на внешних постах. Моё кольцо и плащ с красными облаками являлись пропуском куда более веским, чем любая бумажка и печать. Я прошёл под тяжёлыми, сочащимися конденсатом воротами, и окунулся в полумрак улиц-ущелий. Вода капала повсюду: с желобов, с труб, с козырьков. Постоянный, монотонный стук капель по металлу был саундтреком этого места. Люди — а их было мало — шли, не поднимая голов, укутанные в прорезиненные плащи. Их глаза, мелькавшие из-под капюшонов, были пусты. Я не могу сказать, что они были напуганы или угнетены чем-то. Скорее, эти люди потеряли человечность? Не знаю… Они напоминали мне хорошо отлаженные детали, у которых нет своей функции, кроме как занимать место в механизме.       И здесь меня не останавливали патрули или часовые, которые я заприметил на высоких зданиях. На встречу мне вышла весьма неординарная личность.       Она вышла из тени массивной водостока, словно материализовалась из самого дождя. Высокая, стройная девушка в том же чёрно-красном плаще, но её облачение казалось естественной частью пейзажа. Её сиреневые волосы, собранные в сложный узел, и необычные, словно оригами, украшения в виде бумажных цветков контрастировали с суровостью окружения, но контраст этот был декоративным, словно искусственное растение поместили в бетонном дворе. Её лицо было прекрасно, обладая безупречными, холодными линиями, лишёнными мимики. Глаза смотрели сквозь тебя, оценивая, как объект, явление, потенциальную угрозу или ресурс.       Конан. Я знал её имя из краткого брифинга Пейна. Она была его правой рукой.       Мы молча смотрели друг на друга несколько секунд. Дождь барабанил по её бумажным украшениям, но они не размокали.       — Тенку, — произнесла она. Голос был ровным, мелодичным, но абсолютно лишённым тепла, как звук падающей в пустоту капли. — Следуй за мной.       Она развернулась и пошла, не проверяя, иду ли я за ней. Её походка была бесшумной и плавной, будто она скользила над миром.       Я последовал. Мы шли по лабиринту переулков, поднимались по наружным лестницам, пересекали мосты, висящие на головокружительной высоте. Я изучал её спину, её невозмутимость. В ней была завершённость фанатика, для которого мир давно разделился на «истину» Пейна и всё остальное — фоновый шум. Она была красива, и её холод делал красоту еще более привлекательной. Казалось, я смотрел на куклу из бумаги и веры. Красива, как отточенный клинок или идеальная архитектурная форма. Я испытывал к ней холодный исследовательский интерес. Какой слом, какая боль превратили живую девушку в такое? Было ли это результатом той самой «боли», которую проповедует её бог? Ирония была бы восхитительна.       Мы вошли в основание самой высокой башни. Внутри было сухо, тепло и пустынно. Лифт, гулко взмывающий вверх по шахте, добавлял еще одну галочку мрачности этому месту. Конан стояла рядом, не глядя на меня. Её профиль был вырезан из фиолетового агата.       — Тебе предоставят помещение, — сказала она, не поворачивая головы. Её голос в замкнутом пространстве звучал иначе — тише, но оттого ещё более чётко. — Пейн ожидает тебя. После ты сможешь отдохнуть.       Холодный голос без эмоций констатировал мне факты.       — Вы всегда встречаете новых членов лично? — спросил я, больше чтобы понаблюдать за реакцией, чем из-за желания узнать.       Она на секунду замерла, как будто вопрос был на непонятном языке. Затем, медленно, повернула голову. Её оранжевые глаза встретились с моими. В них не было раздражения. Они были наполнены оценкой уровня угрозы, которую представляет собой моё любопытство.       — Нет. Ты — особый случай. Тенку. — Она произнесла моё имя снова, и в этот раз в нём прозвучал оттенок чего-то вроде… профессионального признания. Как мастер, называющий редкий инструмент по имени. — Ты оставил после себя пепел и тишину. Такого здесь ещё не было. Пейн желает видеть феномен лично.       Конан даже и не думала мне льстить, а напрямую говорила о том, каким статусом сейчас я обладаю: не человек, не союзник, а явление природы, которое нужно доставить по назначению. И в этом было что-то невероятно честное. После лицемерия Конохи, после игр Данзо, эта ледяная, безличная честность была почти освежающей.       — Понятно, — сказал я. — Я надеюсь, феномен не разочарует.       Уголок её губ — идеально очерченный, бледный — дрогнул на миллиметр. Это не было улыбкой. Это было микроскопическим сбоем в программе, демонстрирующий кратковременный интерес к нестандартному ответу.       — Сомнительно, — ответила она так же ровно, и снова повернулась к дверям лифта.       Этого было достаточно. Контакт установлен. Она увидела во мне необычный паттерн. Я увидел в ней уникальный, законченный психологический артефакт. Этого хватило для возникновения… взаимного профессионального внимания. В мире, где всё было либо инструментом, либо целью, такое внимание могло стать основой для чего-то большего. Или, что более вероятно, основой для интересного эксперимента.       Лифт остановился. Мы вышли в просторный, круглый зал с высокими окнами, за которыми клубился туман. В центре зала, спиной к нам, стояла фигура в знакомом мне плаще с алыми облаками. Когда он обернулся, я увидел ряд холодных, металлических пирсингов и безжизненные, концентрические глаза Мудреца Шести Путей. Эх, так значит это была не иллюзия во время связи. Этот Пейн и вправду является носителем столь редких и, вероятно, опасных глаз.       Конан, не сказав ни слова, отступила в тень у стены, растворившись в ней, как страж.       — Тенку, — произнёс Пейн. Его голос был нечеловеческим, напоминая многослойное эхо, звучащее прямо в сознании. — Ты выполнил контракт. Устранил одного из так называемых «богов» этого мира. Нарушил их хрупкий порядок.       — Я выполнил работу, — спокойно поправил я. — Мизукаге был препятствием для заказчика. Его устранение — демонстрация возможностей Акацуки. Не более.       — Не более? — в голосе Пейна, лишённом интонаций, всё же прозвучал намёк на холодную иронию. — Ты стираешь с лица земли клан, а затем — каге. И называешь это «работой». В твоих действиях нет гнева, нет ненависти к системе. Есть лишь… методичность.       — Эффективность, — уточнил я. — Гнев и ненависть — нерациональные затраты энергии. Они мешают видеть структуру.       Пейн смотрел на меня своими божественными глазами. Я чувствовал, как его взгляд, усиленный Риннеганом, пытается проникнуть глубже, чем глаза обычного человека. Он явно искал трещины, мотивацию, боль — все то, что могло бы объяснить основы моей силы и могущества.       — Ты отвергаешь мою философию. Почему? Боль и вправду может объединить мир.       — Я её не отвергаю, а считаю её неполной, — ответил я. — Боль — это следствие сломанной системы, о которой я говорил Джузо. Вы хотите лечить симптом, заставив всех болеть одинаково. Я же интересуюсь устройством самого организма, чтобы понять, можно ли его починить, или проще… создать новый. А для изучения нужны инструменты и лаборатория, которые вы любезно можете предоставить.       Наступила тишина. Дождь стучал в стекла. Конан в тени не шевелилась.       — Джузо Бива был ценным человеком, — наконец сказал Пейн. — Его потеря ощутима. Но результат оправдал это. Ты доказал, что Акацуки может достигать целей, которые прежде считались недостижимыми. Ты — стихийная сила, которую пока нельзя направить, но можно выпустить в нужную сторону. Пока это полезно.       Он сделал паузу, и его следующий приказ прозвучал уже без намёка на дискуссию.       — На данный момент заданий для тебя нет. Ты можешь оставаться здесь, пользоваться архивами, которые мы сочтем возможным тебе открыть, и восстанавливать силы. Твоё помещение уже готово. Когда понадобится твоя… специфическая экспертиза, Конан тебе сообщит.       Он повернулся обратно к окну, демонстрируя, что аудиенция окончена. Разговор был сухим, деловым, без попыток обратить в свою веру. Пейн, как и я, был прагматиком. Он видел во мне аномалию, оружие, и пока это оружие стреляло в его врагов, вопросы идеологии могли подождать. Меня это устраивало.       Конан вышла из тени и жестом пригласила следовать за ней. Она отвела меня в боковое крыло башни, в небольшую, аскетичную комнату с койкой, столом, полкой и крошечным окошком, выходящим в бетонную шахту между зданиями. Всё было чисто, пусто и функционально.       — Еда будет доставляться в комнату, — сказала она. — Не покидай башню без разрешения.       Она снова исчезла, оставив меня наедине с гулом дождя и вентиляции.       Несколько дней я провёл в почти полной изоляции. Изучал предоставленные архивы — в основном, открытые тактические сводки, географические отчёты, базовые труды по чакре. Ничего сокровенного. Тело, наконец, пришло в относительную норму. Новый базовый уровень закрепился. Я стал чуть сильнее и быстрее. Но это было лишь чуть.       На пятый день монотонию нарушило не приглашение Пейна и не зов на задание. В мою дверь, без стука, вошёл необычный человек.       Личность обладала массивным, грузным телом и была закутана в чёрный плащ. У незнакомца были зелёными, бесчувственными глазами, смотрящими из-под балахона. Его лицо было прошито грубыми тёмными нитями, как сшитый из разных лоскутов мешок. Он вошёл, оценивающе окинул комнату взглядом бухгалтера, проверяющего смету, и уставился на меня.       — Тенку, — произнёс он хриплым, лишённым всяких колебаний голосом. — Я — Какузу, ведаю финансами организации. Мне нужен отчёт по контракту в Стране Воды.       Я молча достал из походной сумки два свитка: один с остатками аванса, второй — с финальной выплатой от Ао. Положил на стол. Какузу подошёл, взял первый. Его пальцы с неожиданной для его комплекции ловкостью и скоростью развязали шнурки, и он буквально погрузил лицо в пачки банкнот, пробегая по ним взглядом, словно сканируя. Он не пересчитывал — он как будто взвешивал их стоимость своим древним, циничным чутьём.       — Аванс двадцать пять миллионов. Расходы? — отрывисто спросил он, не отрываясь от денег.       — Незначительны. Покупка лодки, провизия. В пределах ста тысяч, — ответил я.       — Хм. Рационально, — пробурчал он, откладывая первый свиток и хватая второй. Его глаза загорелись холодным, алчным огнём при виде основной суммы. — Пятьдесят миллионов. Полный расчёт без задержек… Большая редкость в наше время. Обычно заказчики пытаются сэкономить на мёртвых наёмниках.       — У этого заказчика были серьёзные политические причины платить сполна и вовремя, — заметил я.       — Политика, — фыркнул Какузу с презрением, аккуратно упаковывая оба свитка в свой бездонный плащ. — Временное явление. Деньги — вечны. Деревни, каге, войны — всё это пыль. Они возникают и рушатся. А деньги… деньги просто перетекают из одних рук в другие. Они — единственная настоящая, постоянная сила в этом мире. Единственная истинная мера всего: силы, лояльности, страха, даже жизни.       Он посмотрел на меня своими зелёными, мёртвыми глазами. Эти глаза отличались от тех глаз, с которыми сталкивался ранее. Здесь не наблюдалось безумия Орочимару или фанатичной убеждённости Пейна. В них был ледяной, выверенный столетиями практический цинизм.       — Ты, я слышал, тоже ценишь прагматику. Говоришь о системе, о механизмах. Запомни: главный механизм, который движет любой системой, любой войной, любым миром — это вот. — Он похлопал ладонью по плащу в том месте, где исчезли свитки. — Всё остальное — слова, иллюзии, ветер. Боги и герои воюют за идеи, но снабжают их армии — за деньги. Хокаге строит деревню на золоте, а не на «воле огня». Пейн хочет изменить мир, но для этого ему нужны ресурсы. А ресурсы — это всегда деньги.       Я слушал его, и впервые за долгое время почувствовал нечто вроде интеллектуального удовлетворения. Здесь, в цитадели фанатиков, оказался человек, чья философия была до примитивности честной и невероятно глубокой одновременно. Он не спорил о природе страданий. Он констатировал природу мира.       — Вы утверждаете, что деньги — это конечная цель? — спросил я.       — Цель? Нет, — Какузу покачал головой. — Деньги — это кровь. Цель — это то, что ты делаешь, когда кровь течёт по твоим жилам. Её можно копить, как я. Можно тратить на власть, как даймё. Можно вложить в безумную идею, как Пейн. Но без крови система мертва. Ты, уничтожив клан и каге, не просто стёр их с карты. Ты вызвал колоссальный переток капиталов, перераспределение ресурсов, новый виток расходов на безопасность и шпионаж. Ты изменил экономический ландшафт региона. Вот твоё настоящее наследие. Пепел развеется. А контракты на усиление охраны для новых каге, заказы на новое оружие, взятки за информацию о тебе — это останется.       Он говорил о массовом убийстве и политическом убийстве как о биржевых операциях. И в его словах была своя, чудовищная правда.       — Значит, чтобы сломать систему, нужно сломать её экономику, — заключил я.       — Сломать? — Какузу фыркнул. — Зачем ломать то, что приносит доход? Систему нужно понимать и использовать, как я…. как мы, Акацуки. Мы — хищники, которые кормятся на её вечных войнах. Мы — часть её кровеносной системы, только более эффективная. Мы берём плату за то, чтобы система продолжала работать, порождая новые конфликты, за которые снова будут платить. Это вечный двигатель гениальный в своей простоте.       Он повернулся к выходу. Его плащ тяжело волочился по полу.       — Твой гонорар учтён. Твоя доля от общих фондов организации будет начисляться по мере выполнения заданий. Не трать её на глупости. Деньги должны работать. Иначе зачем они?       На пороге он обернулся.       — И да. Добро пожаловать в Акацуки, новичок. Ты хотя бы не идиот и знаешь цену вещам. В отличие от некоторых мечтателей.       Дверь за ним закрылась, и я остался один. За окном, в узкой щели между башнями, моросил вечный дождь. Мысли Какузу витали в комнате, как тяжёлый, прозаичный запах. Деньги как кровь системы. Акацуки как паразит в её кровотоке. А я? Что я был в этой схеме?       Я не был паразитом. Я был… катализатором распада. Ускорителем процессов, которые и так шли. Я не зарабатывал на системе. Я изучал её, нанося точечные удары по ключевым узлам, и наблюдал, как она корчится в конвульсиях. Клан Учиха был таким узлом. Мизукаге — другим. Деньги были побочным продуктом, удобным инструментом. Но не целью.       Целью было знание. Понимание механизмов — социальных, экономических, энергетических. Чтобы однажды понять главный механизм — тот, что позволял мне стирать всё остальное, и, возможно, стирать уже не отдельные детали, а сами принципы.       Я подошёл к окну. Где-то внизу, в бетонных каньонах, текла своя, серая жизнь. Где-то выше, в своей башне, Пейн вынашивал планы божественного возмездия. Где-то в архивах лежали свитки, которые могли пролить свет на природу Инь и Ян. А здесь, в этой комнате, стоял я. Но кто я? Инструмент? Оружие? Катализатор? Или учёный? Нет, я всё сразу.       Путь продолжался. И следующая точка для изучения, следующая переменная в уравнении, уже маячила на горизонте. Нужно было лишь дождаться, когда система, чью кровь так ценил Какузу, снова породит для меня интересную задачу. Или когда я сам найду, куда направить лезвие своего любопытства.