Часть 63

      Сознание возвращалось тягучим всплытием со дна глубокого и смолистого колодца. Первым, что встретило меня на поверхности, было эхо боли. Глухая ломота разлилась по всему телу, оккупировавшая каждый мускул и сустав. Казалось, тело пропустили через тяжёлые жернова, а потом небрежно бросили сушиться на холодные камни. Я лежал лицом вниз, щекой прижавшись к чему-то влажному и неровному.       Где-то на периферии сознания уже запустились процессы оценки и анализа. Я ощущал холодную, неровную поверхность — земля, усыпанная камнями — и липкую плёнку влаги, которая могла быть росой, дождевой водой или чем-то ещё. Сверху ничего не давило, кроме собственного веса, и это уже было обнадёживающим знаком. Боль распределялась неравномерно: фоновая ломота перекрывалась острыми очагами в области правого лёгкого и живота, но до критического порога не доходила. Сражаться в таком состоянии было бы чистейшим безумием, однако просто лежать и ждать — тоже не вариант.       С чакрой дело обстояло куда хуже. Она ощущалась как едва уловимый гул на пределе восприятия, а Ян-составляющая представляла собой прожжённую до самого основания дыру. Я сжёг слишком много жизненной силы, и если повторить этот трюк в ближайшее время, организм не восстановится. Он просто перестанет существовать как система.       Память услужливо подкинула кадры последних событий: каньон, Хиси, холодное проникновение стали между рёбер, а затем — жгучая, всепоглощающая пустота, в которой я сжигал собственное завтра ради сегодняшней секунды. Задача, стоявшая передо мной, была сформулирована мгновенно и без лишних слов: выжить.       Я отфильтровал боль, отсекая её эмоциональную окраску и переводя ощущения в сухую, рабочую сводку. Мышцы спины и ног отозвались на мысленный импульс слабой, дрожащей судорогой, но этого было достаточно. Принимать сидячее положение через подъём корпуса было нерационально — грудная клетка запротестовала бы с новой силой, — поэтому я решил перекатиться на живот, а затем встать на четвереньки, минимизируя вовлечение торса.       Левое плечо провернулось, переваливая вес. Камень впился под рёбра, выжав из лёгких короткий, хриплый выдох. Ещё толчок, ещё — и вот я уже лежал на животе, руки согнуты в локтях, ладони упираются в грунт, голова опущена. В сантиметре от лица, прямо перед глазами, темнела мутная лужа цвета грязного свинца, вероятно, смесь дождевой воды с глиной.       Я собрал силы в руках, чтобы оттолкнуться и встать на колени, но в этот момент взгляд, скользнувший по поверхности воды, зацепился за отражение. И я замер.       Мозг, этот вечный детектор паттернов и несоответствий, мгновенно высветил аномалию. Это было не лицо Тенку Шимуры. Черты отдалённо напоминали его — как болезненная пародия, как набросок поверх чужого рисунка, — но что-то неуловимо сдвинулось, наложилось и проступило из-под маски. Я приподнялся ещё на сантиметр, чтобы лучше видеть, и принялся изучать отражение с холодным, почти академическим вниманием.       Мои волосы выцвели. Корни утратили пигмент на значительной длине, и теперь пепельно-серый, почти белый оттенок пробивался сквозь тёмные пряди, как иней на ноябрьской траве. Кожа лица потеряла детскую округлость; она была натянута на скулах, с лёгкой, едва заметной дряблостью у глазниц и в уголках губ, а тонкие морщины — две вертикальные складки между бровей и лучики у внешних уголков глаз — обозначились с отчётливостью, которую я привык связывать с возрастом, а не с подростковыми чертами. Глаза остались того же цвета, но их выражение изменилось до неузнаваемости: это был тяжёлый, скучающий взгляд, лишённый всякого тепла, — взгляд из зеркал прокуренной штаб-квартиры Лиги Злодеев, это был взгляд Томуры Шигараки.       Я просто изучал отражение, сравнивая с ментальными шаблонами. Совпадение с моей внешностью из прошлой жизни составляло около девяноста процентов, а оставшуюся долю можно было списать на сопротивление биологического материала и следы исходного шаблона, который ещё не полностью стёрт. Многие на моём месте испугались бы или хотя бы напряглись — такое внезапное изменение выглядит пугающе, — но ко мне быстро пришло холодное, почти безразличное понимание.       Гипотеза о душе как доминирующем паттерне внезапно обрела форму и цвет в моём наглядном изменении. Душа — или та энергетическая матрица, что является мной — начала доминировать над плотью. Она активна, а тело лишь пассивная глина, которая принимает её форму. Почему процесс не начался раньше? Потому что моя душа в этом теле была слабее, чем в прошлой жизни. Тогда за плечами стояла сила «Всех За Одного» — сотни подавленных воль и Причуд, — а теперь только я. До недавнего времени.       Длительный стресс, мощные выбросы «Распада», клиническая смерть и экстренное сжигание жизненной силы — всё это стало горнилом, в котором моя душа набрала силу. Баланс сместился окончательно и, судя по всему, безвозвратно. Тело, как адаптивный механизм, начало подстраиваться под шаблон, а шаблоном оказался Томура Шигараки — человек двадцати с лишним лет, измождённый, несущий на себе печать одержимости и распада. Биология ускорила процессы, которым положено длиться годами: истощила пигмент, изменила тургор кожи, перестроила мышечные и жировые отложения, чтобы отразить истинную, внутреннюю форму.       Я медленно поднял правую руку и поднёс её к лицу. Отражение в луже повторило движение. Пальцы коснулись кожи щеки — она была тоньше и суше, чем я помнил. Я потянул её у виска, проверяя эластичность, и убедился, что она существенно снизилась. Фактический возраст тканей увеличился на несколько лет.       Ирония оказалась изящной, как лезвие бритвы. Чтобы выжить, я сжёг своё будущее — ресурсы тела, его потенциал роста и молодость. Такова была плата за мгновенную победу. На моём лице, отражённом в грязной воде, расползлась печальная улыбка — улыбка учёного, наблюдающего, как его самая мрачная теория блестяще подтверждается в полевых условиях.       — «Значит, вот она, цена, — подумал я, и голос внутри зазвучал низким, хрипловатым тембром Шигараки. — Ты стираешь не только врагов, Тенку. Ты стираешь самого себя. Подростка. Оставляя только… меня».       Отражение кивнуло мне в ответ, будто соглашаясь с этим выводом.       Какие следовало сделать выводы? Процесс, скорее всего, необратим, да и смысла обращать его вспять не было — я не испытывал отвращения к новому облику. Мои физические данные, вероятно, всё ещё уступали тем, что я демонстрировал в прошлой жизни, но это следовало проверить на практике. Изменившаяся внешность могла стать преимуществом при возможном возвращении в Коноху — меня вряд ли опознали бы, — хотя в Акацуки пришлось бы доказывать, что я это я. Но главное лежало глубже: теперь само тело будет стремиться к силе, подтягиваться за душой, и этот процесс уже нельзя было остановить.       Боль, тем временем, никуда не делась; она продолжала напоминать о себе тупым, настойчивым стуком на заднем плане. С оценкой неожиданных изменений было покончено, и настало время действовать.       Я оторвал взгляд от лужи и, наконец, оттолкнулся от земли, поднимаясь на колени. Мир качнулся, в висках застучало, но я сделал паузу, давая вестибулярному аппарату успокоиться, затем, упираясь одной рукой в камень, поднялся на ноги.       Поле зрения расширилось. Воздух пах дождём, сырой землёй и слабым, приторным запахом крови. Головокружение постепенно улеглось, и мой взгляд, скользнув по каньону, наткнулся на Хиси.       Она лежала там, где я её оставил, но её состояние изменилось. Глаза были открыты и сфокусированы на мне, и в них не читалось ни стеклянной пустоты Котоамацуками, ни прежней яростной преданности «Корню». В них был холодный, жёсткий расчёт — враждебность загнанного зверя, который оценивает угрозу, но делает это осознанно и без намёка на программирование.       Моё замешательство длилось долю секунды, после чего логика перехватила управление. Я медленно, чтобы не спровоцировать резкое движение, подошёл и опустился на корточки перед ней. Её взгляд, острый как битое стекло, следил за каждым моим жестом. Я протянул руку к повязке на её рту; она не дрогнула, только глаза сузились ещё сильнее. Я развязал узел и стянул ткань.       Она не закричала и не потребовала объяснений. Она просто молчала, плотно сжав губы, а её дыхание оставалось ровным и выверенным — выучка «Корня» не исчезает даже в плену. Странно, но сейчас это было неважно.       Моё собственное тело требовало ресурсов. Боль оставалась терпимым фоном, но слабость от истощения — нет. Я отполз на пару шагов, сел спиной к валуну, с облегчением приняв вес, и огляделся. Неподалёку валялся брошенный подсумок одного из агентов «Корня». Я дотянулся, порылся внутри и извлёк стандартный сухпаёк в герметичной упаковке — питательные батончики и спрессованные зерновые плитки. Едой это можно было назвать лишь с большой натяжкой, никакого удовольствия от поглощения, но в качестве топлива для выжженного организма сойдёт.       Я вскрыл упаковку и отломил кусок. Вкус напоминал картон с привкусом железа, но я механически прожёвывал, заставляя мышцы челюсти работать, и почувствовал, как крохи энергии начинают просачиваться в истощённую систему. Метаболизм постепенно запускался.       Всё это время я ощущал на себе её тяжёлый, неотрывный взгляд, полный немых вопросов и недоверия. Она наблюдала, как незнакомец с седыми прядями и лицом, тронутым не по годам усталостью, спокойно ест в десяти шагах от связанной пленницы, и в этом наблюдении читалась не только враждебность, но и растерянность — естественная для человека, который не понимает, что происходит.       Я же не прекращал размышлять о её состоянии. Иллюзия развеялась, но враждебность сохранялась, и это не сходилось с простой логикой. Если гендзюцу деактивировано, она должна была либо атаковать, либо замереть в растерянности; вместо этого она вела себя как ниндзя, попавший в плен к незнакомому противнику. И тут в голове раздался тихий щелчок — озарение.       Она просто не узнала меня.       Котоамацуками Шисуи переписывает волю, но работает в рамках имеющихся данных. Команда на убийство была сформулирована через имя и внешность: «убей Тенку Шимуру». Для опознания цели требовался визуальный образ, а теперь — внешность другая, чакра истощена до неузнаваемости, аура чужая. Программа не активировалась, потому что цель не идентифицирована. Сама Хиси, судя по всему, ничего не помнит — провал в памяти, стандартный защитный механизм психики или особенность техники. Она просто очнулась связанной на поле боя рядом с незнакомцем, и её враждебность была естественной, человеческой реакцией.       Гипотезу следовало проверить.       Я отломил ещё один кусок от плитки, встал и снова подошёл к ней. Она напряглась — мышцы плеч и шеи выступили под тканью. Я медленно протянул руку с едой к её губам.       — Ешь, — произнёс я, и мой голос прозвучал низко и хрипло, окончательно чуждо. — Ты тоже истощена.       Она смотрела то на еду, то в мои глаза, и в её взгляде читалась борьба: голод, недоверие, инстинкт выживания. В конце концов инстинкт победил. Она наклонила голову и осторожно взяла кусок губами, не касаясь моих пальцев, потом отвернулась и начала жевать, стараясь делать это незаметно, как бы стыдясь своей слабости.       Я вернулся на своё место, доел свою порцию, давая ей время. Потом снова подошёл и дал ещё. На этот раз она взяла быстрее, почти не глядя на меня, и даже не думала благодарить — что ж, ожидаемо.       Теперь нужно было задать направление этой ситуации. Оставлять её здесь связанной — нерационально: она могла умереть, что было бы негуманно, или её могли найти патрули Конохи, что породило бы ненужные вопросы. Отпустить — риск, но риск просчитываемый.       Я сел напротив неё, скрестив ноги и приняв максимально нейтральную, неагрессивную позу.       — Меня зовут Томура, — сказал я, выбирая имя, которое теперь было истинным. — Томура Шигараки. Я нашёл тебя здесь, среди всего этого, — я сделал лёгкий жест рукой в сторону каньона. — Ты была без сознания, и я связал тебя на всякий случай: не знал, друг ты или враг.       Я внимательно следил за её лицом, ожидая реакции на знакомые фамилии. При упоминании «Шимура» или «Тенку» программа должна была бы дать сбой, но её лицо оставалось каменным, только в глазах мелькнуло раздражение от собственного беспомощного положения.       — Я — ниндзя Скрытого Листа, — наконец произнесла она. Голос был хриплым от долгого молчания, но твёрдым. — Выполняла миссию и возвращалась на базу, а потом… потом что-то случилось. Не помню конкретики. Очнулась уже здесь.       Она говорила чётко, по-военному, не сообщая ничего лишнего, и её слова идеально ложились в мою теорию. «Не помню конкретики» — ключевая фраза.       — Похоже, ты нарвалась на засаду или попала под чужую технику, — сказал я, разводя руками в подобии жеста беспомощности. — Впрочем, я сам едва выбрался. Этот каньон — гиблое место.       Её взгляд стал чуть менее острым. Скептицизм оставался, но откровенная враждебность начала таять: ей не хватало данных, а моя история была достаточно правдоподобной — одинокий странник, наткнувшийся на поле боя и на выжившую.       Я вздохнул, как бы принимая решение.       — Ладно. Держать тебя здесь нет смысла.       Я подошёл и быстрыми, точными движениями развязал верёвки на её запястьях и лодыжках.       — Иди. Думаю, твой путь лежит в Коноху.       Она села, потирая онемевшие кисти, и её взгляд не отрывался от меня — она оценивала, не нападу ли я сейчас, когда она свободна, но ещё не готова к бою. Я специально повернулся к ней боком, демонстрируя отсутствие агрессивных намерений, и начал собирать свой скудный скарб: пустую упаковку от сухпайка, поправил плащ.       — Спасибо, — наконец выдавила она, поднимаясь на ноги. Слово далось ей с трудом, будто она редко его использовала. — За еду и за то, что развязал.       Я лишь кивнул, не оборачиваясь.       — Удачи.       Больше слов не было. Я услышал, как её шаги — сначала осторожные, потом всё более уверенные — затихают в одном направлении, на северо-восток, к границам Страны Огня, к Конохе.       Я подождал немного, убедился, что она скрылась из виду, развернулся и пошёл в противоположную сторону — на юго-запад, к Амегакуре.       Каждый шаг отдавался болью, но в этой боли была странная лёгкость. Последняя нить, связывающая меня с Тенку Шимурой — с тем мальчишкой из «Корня» — только что оборвалась. Она ушла, так и не поняв, кто перед ней сидел. Для неё Тенку Шимура, вероятно, мёртв или исчез, а для мира теперь есть Томура Шигараки.       Это было элегантно и чисто. Вот только в сердце что-то неприятно покалывало… Да, видимо, это была вина. Я ведь хотел вернуться за Хиси и вытащить её из лап Корня. Вот только далеко не все в наших жизнях идет по плану. Я поддался порыву и уничтожил клан Учиха, из-за чего оказался в Акацуки. Я уже почти забыл о Хиси и всех людях, которые меня связывали с Конохой, однако судьба слишком злая штука, чтобы оставлять меня в покое.       Впрочем, виню себя я за то, что раньше не спас Хиси. Сейчас она полностью свободна от оков гендзюцу Данзо, и смерть Тенку Шимуры — не очень большая цена за её свободу. По крайней мере, я готов заплатить такую цену за спасение её души.       Я шёл по каньону, и мои мысли уже опережали тело, строя планы: база Акацуки, реакция Пейна на изменения, новые эксперименты с унаследованной силой, наконец-то серьёзная работа над синтезом «Импульса» и принципа «Один За Всех». Прошлое осталось позади — в виде девушки, шагающей к дому, которого у неё, возможно, уже нет. А будущее было впереди: туманное, полное боли, силы и бесконечного, холодного любопытства.       Путь был ясен. Оставалось лишь идти по нему, стирая всё, что окажется помехой.