Часть 64

      Путь к Амегакуре занял ещё три дня, и всё это время я парил над грязными дорогами и сырыми лесами Страны Дождя, медленно и упрямо восстанавливаясь. Раны на боку и груди постепенно затягивались, оставляя после себя новые, плотные шрамы — памятники моей недавней клинической смерти, но настоящие изменения оказались куда глубже.       Каждый раз, останавливаясь у лесного ручья, я изучал своё отражение и видел, что процесс адаптации продолжается. Пепельно-белый цвет от корней захватывал всё больше волос, а лицо, лишённое детской округлости, казалось высеченным из холодного камня. Тени под глазами стали постоянными, а в уголках губ залегли неглубокие, но уже отчётливые морщины — отпечаток сожжённых лет. Я выглядел на двадцать, а то и на двадцать два года. Тело Тенку Шимуры, подростка-чуунина, уступало место другой форме — той, что диктовала моя истинная, старая душа. Одежда висела иначе, а движения, даже усталые, обретали иную, более экономичную пластику. Я был чужим в собственном отражении, но это не вызывало ничего, кроме холодного интереса. Гипотеза подтверждалась: биологический материал адаптируется под доминирующий энергетический паттерн, и хотя скорость изменений снизилась, она не остановилась — и это было невероятно интересно.       Мой чёрно-красный плащ Акацуки давно перестал существовать: его разорвали в клочья в схватке с Учиха, а затем добили в каньоне с «Корнем». На мне была лишь поношенная, пропитанная грязью и запёкшейся кровью одежда, которую я снял с одного из нейтрализованных агентов, так что я походил на бандита-оборванца, бредущего с пустынных холмов — идеальный камуфляж, если бы не конечная точка моего путешествия.       Амегакуре возник из вечного тумана и дождя внезапно, как кошмарный мираж: чёрные башни-трубы, серые стены, монотонный стук капель по металлу и камню. Воздух пах озоном, ржавчиной и сыростью. Я подошёл к главным воротам, точнее, к узкому проходу в колоссальной металлической стене, охраняемому парой бесстрастных ниндзя Амегакуре в плащах с капюшонами и дыхательных масках. Я остановился в десяти шагах, позволив им себя рассмотреть, и их позы мгновенно изменились — из расслабленных в боевые.       — Стой. Ты кто? — произнёс один из них, повыше ростом, и его голос, приглушённый маской, звучал с привычной усталостью от бесконечной вахты.       — Меня зовут Томура, — ответил я, и мой новый, более низкий и хриплый голос прозвучал для меня самого всё ещё непривычно. — Я член Акацуки. Мне нужен доступ в деревню.       Они переглянулись, и второй охранник, поменьше, фыркнул.       — Акацуки? Ты? — в его тоне сквозило откровенное неверие. — Где плащ? Кольцо? Ты похож на бродягу с большой дороги, которому просто некуда идти.       Их реакция была предсказуема: внешность не соответствовала известным данным, а плаща не было. Кольцо, пусть и находилось на пальце, явно подпалилось от битвы с Учиха.       — Мой плащ был уничтожен в бою, — ответил я ровно, без раздражения. — Кольцо на пальце, — я повернул руку, демонстрируя уголёк. — Я был на задании. Произошли непредвиденные обстоятельства, из-за которых оно было повреждено.       — Каждый второй проходимец так говорит, — буркнул первый охранник, и его рука уже легла на рукоять меча за спиной. — Назови пароль на сегодня.       Пароль? Ах да, конечно. Здесь своя, дурацкая система безопасности, с которой я не хотел иметь ничего общего.       — Пароля у меня нет, — сказал я. — Я не предупреждал о своём возвращении. Свяжитесь с кем-нибудь из руководства: с Конан, или доложите Пейну, что вернулся тот, кто был в Стране Воды с Джузо.       Когда прозвучало столько имён из организации, они снова обменялись взглядами, на этот раз более напряжёнными, и в их глазах мелькнуло сомнение.       — Джузо мёртв, — тихо сказал второй охранник. — Об этом все знают.       — Знаю, — кивнул я. — Я был там.       Наступила тяжёлая пауза, и дождь барабанил по их капюшонам и моим промокшим плечам. Наконец старший охранник кивнул своему напарнику.       — Иди, вызови дежурного офицера. Пусть он решает эту проблему.       Младший исчез в тёмном проёме ворот, а я остался стоять под дождём, чувствуя, как холодная влага просачивается сквозь ткань и сочится по новым шрамам. Боль была терпимым, знакомым фоном. Через несколько минут охранник вернулся с третьим шиноби, более старшим, судя по осанке, который окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы.       — Ты утверждаешь, что член Акацуки? — спросил он без предисловий.       — Да.       — Доказательства?       Я вздохнул. Спорить было бессмысленно — по всей видимости, нужно было демонстрировать свою силу. Я медленно поднял правую руку ладонью вверх, сосредоточившись на том, что ещё тлело в опустошённых резервуарах: жалкие остатки чакры, восстановленные за эти дни. Их было едва на крошечную искру, но для демонстрации принципа этого хватало. Я вытянул из себя последние крупицы энергии, сформировал их в микроскопическое ядро абсолютного отрицания — точку, где прекращали действовать все законы, кроме одного, закона Распада. На моей ладони, прямо над центром, воздух дрогнул, и возникла сфера размером с горошину — место, куда не попадал свет и откуда был выдран звук, крошечная дыра в реальности. Я протянул руку к одному из многочисленных кунаев, торчащих из пояса старшего охранника; он инстинктивно отшатнулся, но я лишь коснулся сферой кончика лезвия. Кончик клинка длиной в сантиметр перестал существовать — просто исчез, а на месте среза не осталось даже оплавленных краёв, только идеальная, зеркальная поверхность, будто клинок таким и был создан.       Три пары глаз уставились на это, и на лицах под масками читался шок, смешанный с суеверным страхом — сила, не вписывающаяся ни в одну известную им стихию, ни в один Кеккей Генкай.       — Этого достаточно? — спросил я, позволяя сфере рассыпаться.       Старший офицер медленно кивнул, и его голос стал официальным и лишённым всяких эмоций.       — Подожди здесь. Я передам запрос.       Он скрылся в темноте ворот, и ожидание растянулось на добрый час. Я стоял, прислонившись к холодной мокрой стене, наблюдая, как серые потоки воды стекают в сточные канавы, а мои мысли, отключившись от внешнего мира, анализировали полученные за последние дни данные: принципы левитации, потенциал синтеза с «Импульсом», структурные изменения тела — план дальнейших действий выстраивался сам собой. Наконец в проёме ворот появилась знакомая фигура в длинном плаще с красными облаками — Конан.       Её безмятежное, как у буддийской статуи, лицо было обращено ко мне, а в золотистых глазах не читалось ни признания, ни удивления — только внимательное, отстранённое изучение. Она подошла ближе, остановившись в двух шагах, и её взгляд скользнул по моим седеющим волосам, по новым чертам лица, по жалкому состоянию одежды.       — Ты назвался Томурой, — произнесла она тихим, мелодичным, но лишённым тепла голосом. — И продемонстрировал технику, похожую на технику нашего отсутствующего члена, Тенку.       — Это не «похожая» техника, Конан, — ответил я, глядя прямо на неё. — Это та же самая. «Распад». Просто носитель изменился.       — Тенку Шимура был подростком, — констатировала она. — Ты же взрослый мужчина. Что случилось?       — Результат сжигания жизненной силы в экстренной ситуации, — сказал я. — Биологическая цена за выживание. Я заплатил годами, которые у меня были впереди. Теперь я такой.       Она помолчала, и её взгляд, казалось, сканировал не только внешность, но и саму ауру.       — Твоя чакра, — наконец произнесла она. — Она чувствуется иначе: стала глубже и тяжелее, но оттенок… оттенок тот же.       Интересно. Значит, энергетический отпечаток души остался узнаваемым для тонкого сенсора, даже если физическая оболочка изменилась.       — Можешь проверить, если сомневаешься, — предложил я. — Отведи меня к Пейну. Он получит все необходимые объяснения.       Конан ещё секунду смотрела на меня, затем коротко кивнула.       — Следуй за мной.       Мы прошли сквозь ворота в сырую, мрачную утробу Амегакуре — знакомые чёрные башни, свинцовое небо, бесконечный дождь, люди в капюшонах, спешащие по своим делам. Конан вела меня к одной из центральных, самых высоких труб, туда, где, как я знал, находился нервный центр деревни, тронный зал Пейна. Подъём на лифте прошёл в полной тишине; шум дождя остался снаружи, сменившись гудением механизмов, а двери открылись прямо в просторный, аскетичный зал с высоким потолком, в конце которого, на возвышении, сидел в своём металлическом кресле Пейн. Его фиолетовые концентрические глаза безо всякого выражения уставились на меня, а Конан молча отошла в сторону, став частью тени у стены.       — Тенку Шимура, — произнёс Пейн, и его голос, ровный и лишённый интонаций, звучал отовсюду и ниоткуда, — или тот, кто сейчас передо мной.       Я сделал несколько шагов вперёд, остановившись на почтительном расстоянии. Дождь стучал по огромному витражному окну позади него.       — Краткий отчёт, — начал я, отбросив все лишние детали. — Я остался прикрывать отступление Конан, Какузу и Хидана от двух агентов Конохи: Итачи и Шисуи Учиха. Оба являются носителями Мангекьё Шарингана. Мне удалось изменить ход сражения и сбежать с поля битвы. Уже по пути в Страну Дождя я столкнулся с отрядом ликвидации из Конохи. Чтобы выжить, я был вынужден экстренно сжечь огромное количество жизненной силы, чистой энергии Ян. Это позволило мне выжить, но вызвало ускоренное биологическое старение и изменение внешности. Вы видите результат. — Я позволил паузе повиснуть в воздухе, давая ему переварить информацию. — После этого я медленно направился дальше, в сторону Амегакуре, залечивая ранения.       Пейн не двигался, и его лицо-маска не выражало ничего.       — Шисуи и Итачи Учиха живы? — спросил он.       — На момент моего ухода — да. Итачи был временно нейтрализован, Шисуи — ранен, но боеспособен.       — И они могут подтвердить твою личность?       — Они видели меня, говорили со мной. Они знают, кто я. Но теперь, с этими изменениями… — я сделал жест, указывая на своё лицо, — для внешнего наблюдателя связь неочевидна.       Ещё одна пауза, затем Пейн спросил:       — Продемонстрируй природу своей чакры.       Я снова собрал в ладони крохи сил, на этот раз просто позволив чакре проявиться тонкой, холодной струйкой, окрашенной в тот самый уникальный, усталый оттенок, который Конан уловила снаружи, не пытаясь её скрыть или изменить. Фиолетовые глаза Пейна сузились на долю секунды — он чувствовал отпечаток души, энергетическую подпись, которая осталась прежней, как отпечатки пальцев. Меняется тело, меняется сосуд, но вино внутри — то же самое, только, возможно, выдержанное в более суровых условиях.       — Достаточно, — сказал он наконец. — Объяснение принято. Ситуация зафиксирована. Ты можешь оставаться.       В его тоне не было ни одобрения, ни порицания — лишь безразличие: инструмент, хоть и повреждённый и изменивший форму, вернулся и может быть потенциально полезен. Но на этом разговор не должен был закончиться.       — Есть ещё один вопрос, — сказал я, не опуская взгляда. — Касающийся моего имени.       Глаза Пейна снова замерли на мне.       — Тенку Шимура был пасынком Конохи, чуунином, беглецом. Этот человек, по сути, мёртв. Для Конохи он — предатель и убийца, чья внешность известна. Если я останусь под этим именем в Акацуки, это создаст для организации ненужные политические осложнения — любая миссия, любая информация может быть сведена к «поимке беглого ниндзя Конохи». — Я сделал шаг вперёд, и мой голос стал твёрже. — Тот, кто вернулся к вам, — не Тенку Шимура. Я прошу отныне называть меня Томурой. Томурой Шигараки. Это имя отражает текущую сущность и не будет вызывать немедленных ассоциаций у врагов.       В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь вечным стуком дождя по стеклу. Я видел, как Конан слегка наклонила голову, обдумывая мои слова, а лицо Пейна оставалось непроницаемым, хотя в его глазах мелькнула тень — не недовольства, а скорее усталого понимания дополнительной сложности.       — Ты просишь отречься от старой идентичности, — произнёс он, — чтобы облегчить себе существование в новой.       — Я не прошу отречься, — поправил я. — Я констатирую уже случившийся факт. Старая идентичность более нерелевантна. Она — потрёпанный ярлык на сломанном товаре. «Томура Шигараки» — это чистый лист. Это имя для того, кто служит только организации и её целям, без багажа прошлых ошибок и долгов.       Это была игра, конечно. Багаж никуда не делся, долги остались, но для внешнего мира, для протоколов Акацуки и для будущих контрактов это имело смысл. Пейн смотрел на меня долго, будто взвешивая не только мои слова, но и саму необходимость этого разговора. Наконец он медленно кивнул.       — Пусть будет так. Внутри организации ты будешь известен как Томура Шигараки. Для внешних контрактов и сообщений — аналогично. Но помни, — его голос приобрёл лёгкую, стальную окраску, — смена имени не стирает обязательств. Ты остаёшься частью Акацуки. Твои задачи, твоя лояльность — неизменны.       — Понимаю, — ответил я. Это было всё, чего я хотел добиться: официальное признание трансформации, легализация нового «я» в рамках системы.       — Конан проведёт тебя в жилой сектор, — сказал Пейн. — Ты получишь новый плащ и кольцо. Отдыхай и восстанавливайся. О дальнейших заданиях тебя уведомит Конан.       Разговор был окончен. Пейн отвёл взгляд, и его внимание, казалось, уже уплыло к другим, бесконечно далёким горизонтам его боли и планов. Конан молча вышла из тени и жестом указала мне к выходу. Я повернулся и последовал за ней, оставляя за спиной неподвижную фигуру лидера и стук дождя по витражу с символом Акацуки. По дороге в отведённые мне апартаменты я мысленно ставил галочку ещё у одного выполненного пункта: идентификация пройдена, новое имя принято, система Акацуки проглотила изменения, как проглотила бы любое другое обновление в своём арсенале.       Конан привела меня в жилой блок — длинный коридор с одинаковыми металлическими дверьми, освещённый тусклыми светящимися шарами чакры. Она остановилась у одной из дверей, приложила ладонь к панели, и дверь беззвучно отъехала в сторону, открыв небольшое, аскетичное помещение: койка с тонким матрасом, простой стол и стул, шкаф для вещей, маленькая ниша с раковиной. На столе уже лежали сложенный плащ Акацуки с вышитыми красными облаками и новое кольцо — «Тэнгу», Ворон. Я мысленно отметил символизм: кольцо, связанное с полётом и наблюдением. Было ли это совпадением или тонким намёком?       — Это твоя комната, — голос Конан вернул меня из размышлений. — Моя — напротив. Если возникнут вопросы по быту или потребуются материалы, обращайся.       Я кивнул, делая шаг внутрь. Пространство пахло холодным металлом, озоном и слабым запахом антисептика.       — Спасибо, Конан. На данный момент мне требуется только одно: перевязать раны и отдохнуть.       — Новый плащ и кольцо на столе, — ещё раз указала она, оставаясь в дверном проёме. Её фиолетовый взгляд скользнул по моей изорванной, пропитанной кровью и грязью одежде. — Одежду для утилизации можешь оставить у двери, её заменят.       — Понял.       Я ожидал, что на этом наш диалог закончится и она удалится, и повернулся к столу, собираясь сбросить с себя истёртую куртку и заняться наконец ревизией повреждений. Моя рука потянулась к застёжке, но я почувствовал, что она не уходит. Её присутствие было тихим, почти неслышным, но абсолютно ощутимым — она просто стояла на пороге, наблюдая, и в её молчании не было ни любопытства, ни смущения, лишь спокойная, аналитическая внимательность, будто она изучала редкий, потенциально опасный экземпляр.       Мои пальцы замерли на пряжке, и внутренний аналитик мгновенно обработал ситуацию. Она не доверяет до конца. Вербальное признание Пейна — это одно, но физическое состояние, реальные травмы, процесс лечения — это данные, которые нельзя подделать. Она хочет своими глазами оценить масштаб урона, подтвердить правдивость моего отчёта, а возможно, проверить, не скрываю ли я каких-то иных, неозвученных повреждений, которые могут сделать меня ненадёжным.       Я медленно обернулся, чтобы встретить её взгляд. Её лицо оставалось бесстрастным.       — Конан, — сказал я ровно, без раздражения. — Я собираюсь перевязать раны. Это процесс, требующий концентрации и некоторого уединения.       — Медицинские навыки входят в базовую подготовку всех элитных ниндзя, — ответила она, и её голос был таким же ровным, как поверхность горного озера. — При необходимости я могу ассистировать или, по крайней мере, оценить, требуется ли вмешательство более опытного иръёнина. Твоё выживание и скорость восстановления теперь являются активом организации.       Это было безупречно со стороны логики и совершенно бесчеловечно в своей прагматичной заботе — в этом была вся Конан. Я усмехнулся одним уголком рта (новое, более жёсткое лицо хорошо передавало эту гримасу).       — Мне понятны твои опасения. Хочешь убедиться, что я не развалюсь на части в первую же неделю? — Я дёрнул плечом, и куртка наконец соскользнула на пол с глухим шлепком, открывая старую, пропитанную потом и кровью майку, прилипшую к телу в нескольких местах. — Что ж, оценивай. Но предупреждаю: зрелище не для слабонервных.       Я не стал ждать её ответа или разрешения. Если она хотела данных — она их получит. Я взял со стола небольшой рулон бинтов и ножницы, которые, видимо, входили в стандартный набор, и повернулся к ней спиной, чтобы снять майку. Ткань оторвалась от засохших ран на боку с неприятным, влажным звуком, и я чувствовал её взгляд на своей спине — изучающий, сканирующий, лишённый всякого стыда или сочувствия. Воздух в комнате стал ещё холоднее.       Я методично, без суеты, начал очищать и осматривать самые серьёзные повреждения: глубокую колотую рану от танто Шисуи под рёбрами, рваные края от ударов Итачи, следы от сюрикенов в каньоне. Работа шла на автомате, мозг регистрировал состояние тканей, скорость регенерации, остаточные болевые очаги, а я был своим собственным врачом и экспериментальным образцом одновременно. Сзади не доносилось ни звука, но я знал, что она всё ещё там, собирает свою информацию и, возможно, делает выводы не только о моих ранах, но и о чём-то большем: о хладнокровии, с которым я ковыряюсь в собственных повреждениях, о полном отсутствии стона или даже изменения в дыхании.       Пусть смотрит. Пусть видит инструмент, который даже в полуразобранном состоянии не скрипит и не ноет. Пусть убедится, что «актив» стоит вложений.