Часть 67

      Холодный, влажный воздух подземного полигона обволакивал кожу, как сырой саван. Он пах пылью, сырым камнем и слабым приторным запахом пота, который выделяли мои железы в предвкушении нагрузки. Кисаме стоял в десяти метрах, его массивная фигура казалась высеченной из базальта. Акулья ухмылка в тусклом свете светящихся шаров выглядела шире обычного. Самехада, воткнутая в грунт рядом, издавала лёгкое, почти живое бормотание — низкочастотную вибрацию, которую ухо не столько слышало, сколько ощущало грудной клеткой. Меч чуял чужеродную чакру и пробуждался, его чешуйчатая плоть под бинтами начинала пульсировать.       Этот спарринг был для меня чистым экспериментом. Мне требовалось измерить предел первого узла в динамике, при ударной нагрузке. Оценить скорость регенерации под давлением, когда правый узел включён не для косметического заживления царапин, а для поддержания боеспособности после пропущенных ударов. И проверить эффективность «Распада» против массированных атак, используя не точечное уничтожение одного объекта, а плоскостное отрицание целых техник.       Кисаме подходил для этой роли идеально. Он оказался мощным, прямолинейным и предсказуемо непредсказуемым в своей ярости. Он не станет хитрить или строить многоходовые комбинации. Он будет давить, крушить и заливать всё водой — именно то, что мне требовалось измерить.       — Ну что, Томура, — прохрипел он, и его голос прозвучал как скрежет камня о камень. Он сжимал и разжимал кулаки, от чего костяшки трещали, будто сухие ветки под ногой. — Давай посмотрим, чего ты стоишь без своих словечек.       Моим ответом стало движение.       Он не стал церемониться. Взрыв мышечной силы превратил его из неподвижной глыбы в размытую тень за долю секунды. Я наблюдал за этим процессом как зритель за замедленной съёмкой: сначала напряглись икроножные мышцы, передав импульс бёдрам, затем корпус наклонился вперёд, смещая центр тяжести, и наконец последовал толчок, от которого каменный пол под его ногой покрылся сеткой микротрещин. Он покрыл дистанцию в десять метров быстрее, чем я успел моргнуть.       Его правый кулак, размером с мою голову, летел по дуге, нацеленный в солнечное сплетение. Ветром от удара шевельнулись волосы на моём затылке.       Рассчитывать на левитацию на такой дистанции было неразумно — она требовала хотя бы полусекунды на перестройку гравитационной концепции, а полусекунды у меня не было. Вместо этого я сконцентрировался на левом узле, мысленно нащупав его локацию в левом полушарии. Я не стал открывать его полностью, поскольку это оказалось бы избыточным и энергозатратным. Вместо этого я послал короткий, резкий импульс, чтобы слегка приоткрыть предохранитель на долю мгновения перед контактом.       Щелчок. Тихий, почти воображаемый звук в глубине черепа. Волна усиления, сфокусированная не на всём теле, а только на мышцах левого предплечья и плеча, прокатилась по руке, заставляя волокна сжаться с неестественной плотностью.       Я поднял левую руку, согнутую в локте под прямым углом, и принял удар. Физика столкновения оказалась простой и безжалостной. Его кулак, весом в десятки килограммов мышц и костей, разогнанный инерцией массивного тела, врезался в моё предплечье, которое в этот миг по прочности не уступало стальной балке. По полигону эхом отозвался глухой металлический звук, будто ударили по пустой цистерне. Моя левая нога отъехала назад на полшага, оставив в грунте неглубокую борозду. Каблук заскользил по камню, высекая искры.       По руке, от запястья до плеча, пробежала волна онемения, которая через мгновение сменилась жаром — кровь прилила к тканям, восстанавливая микроразрывы. Кости не треснули. Я проверил это мысленным приказом: подвижность фаланг, вращение в запястье, сгибание в локте — всё работало. Мышцы, получившие дозу усиления, выдержали.       Глаза Кисаме, узкие щёлочки, на миг расширились. Зрачки увеличились — чисто физиологическая реакция организма на неожиданность. Он не ожидал, что кто-то примет его удар в лоб и не рассыплется на куски, как это делали почти все, кто вставал у него на пути.       — Неплохо, — выдохнул он, и в его тоне зазвучал неподдельный интерес. Ни обиды, ни гнева — только интерес исследователя, который понял, что образец оказался сложнее первоначальных предположений.       Он не стал выжидать. Его атака превратилась в ураган. Град ударов посыпался на меня со всех направлений: прямые, боковые, апперкоты, низкие удары ногами по опорам. Каждый удар был рассчитан на сокрушение, а не на изящное касание, и нёс в себе вес и ярость, накопленные за сотни боёв.       Я парировал, блокировал и уворачивался. Полное открытие первого узла, когда я снимал предохранитель целиком, пока что было избыточным. Вместо этого я использовал модуляцию: кратковременные всплески силы в конкретные группы мышц для парирования, микроволны усиления для рывков в сторону, точечные импульсы для жёстких блоков. Это напоминало управление не одним мощным мотором, а сотней мелких сервоприводов, каждый из которых включался ровно на тот миг, когда требовался.       Моему вниманию приходилось распределяться между несколькими уровнями: контроль над узлом, отслеживание потоков чакры в меридианах, расчёт траекторий ударов Кисаме и чтение его тела по микровибрациям мышц. Поверх всего этого работал «Импульс» — грубый метод выжимания силы из выгорающих клеток, который теперь служил лишь фундаментом. Мой мир сузился до механики движения и холодных вычислений. Боль, усталость и страх оказались отсечены и упакованы в контейнеры для поздней обработки.       Я пропустил удар на тринадцатой секунде третьего раунда — мысленный таймер зафиксировал этот момент. Ребро ладони Кисаме, жёсткое, как кость, которой оно и являлось, чиркнуло по моей скуле, скользнув по дуге от виска к подбородку. Удар не был полновесным, поскольку я начал уклоняться на микросекунду раньше, чем следовало. Но даже касательного удара от человека с такой массой хватило, чтобы отправить в череп короткую яркую вспышку боли, похожую на фотокамеру, сработавшую прямо перед закрытыми веками.       Я откатился назад перекатом через плечо, минимизируя силуэт и сокращая время уязвимости. Затем встал на ноги в трёх метрах от исходной позиции. По левой щеке, от скулы к подбородку, стекала тёплая солоноватая струйка. Кровь. Я провёл языком по внутренней стороне щеки — рваной раны не было, только ссадина, где кожу содрали до блестящего слоя дермы.       Кисаме остановился. Его грудь, массивная и покрытая сетью старых шрамов, вздымалась от возбуждения. Он вытер тыльной стороной ладони пот со лба, и капли скатились по синеватой коже, упав на каменный пол.       — Силёнок хватает, — признал он. В голосе не слышалось издёвки, только констатация. — Но ближний бой — моя стихия. Давай-ка усложним наш танец.       Его руки замелькали, складываясь в печати с непривычной для его грубой фигуры скоростью. Пальцы, толстые и мощные, двигались с отточенной точностью — навык, вбитый тысячами повторений. Воздух вокруг загустел, наполнившись влагой. Я почувствовал, как статическое электричество сменилось плотностью и давлением. Он выкачивал воду из атмосферы, из камня и из собственных запасов чакры, превращая сухое подземелье в преддверие потопа.       — Стихия Воды: Взрывная Волна Воды! — рявкнул он, и его голос потонул в рёве вырывающейся стихии.       Кисаме буквально изрыгнул мощный поток воды. Это была не струя, а стена, фронт, способный смыть небольшой отряд. Вода оказалась мутной, с пузырьками воздуха и мелкими каменными осколками, которые она вырвала из пола. Она заполняла полигон, поднимаясь по стенам и поглощая искусственные скалы, превращая место боя в бассейн глубиной в несколько метров за считанные секунды.       Я слегка удивился — настолько, что позволил этому удивлению отразиться на лице, но быстро подавил проявление эмоций. Кисаме тратил колоссальные объёмы чакры, чтобы изменить среду битвы в свою пользу. Такая тактика могла бы быть оправдана при засаде на отряд, но против одного человека она выглядела чудовищно неэффективной.       Логика открылась мне через секунду. Он не просто заливал полигон. Он делал воду своей территорией. В ней он становился быстрее, его техники — мощнее, а его меч, Самехада, в родной стихии получал доступ к неисчерпаемому источнику чакры. Кисаме не тратил силы — он инвестировал их в создание поля боя, где его преимущество станет подавляющим.       Левитация дала бы мне шанс уйти вверх, подняться над водой и наблюдать, как он плавает внизу, бесполезно размахивая мечом. Но это было бы глупо. Мне в любом случае придётся сражаться с ним на полигоне, и позволить ему изменить ландшафт под себя означало бы признать поражение в тактической фазе боя.       Поэтому я остался на месте. Вода поднялась до моих лодыжек, до коленей, до пояса. Холодная, мутная, пахнущая озоном и чем-то кислым, как старая кровь. Когда волна оказалась в сантиметре от моего лица, готовая сбить с ног и утащить в глубину, я поднял правую руку ладонью вперёд.       Я сфокусировал принцип «Распада» на самой поверхности ладони, создав тончайшую невидимую плёнку абсолютного отрицания. Это оказалось сложнее, чем стандартная сфера: открытая плоскость требовала постоянной микрокорректировки, чтобы не схлопнуться. Я создавал её прямо на коже, буквально в миллиметре от рецепторов, чувствуя, как тепло поднимается от пальцев к запястью.       Волна коснулась плёнки. В месте контакта вода перестала существовать. Не взорвалась, не рассеялась на капли и не отскочила — просто исчезла, оставив правильный круглый пролом диаметром с мою ладонь. Края дыры были идеально ровными, будто их вырезали хирургическим скальпелем. Пролом расширялся, поглощая воду в ничто, а я стоял за ним, как за стеклом аквариума, в котором выбили стенку.       Через секунду вода кончилась. От мощной техники осталось лишь облако брызг и лёгкий туман, оседавший на моих плечах. Я стоял на месте, не сдвинувшись, и моя вытянутая рука осталась сухой — даже кончики пальцев не намокли.       Кисаме замер. Его грудь всё ещё вздымалась, но теперь не от возбуждения, а от замешательства. Ухмылка исчезла, стёртая с лица, как ластиком. В его глазах промелькнуло нечто похожее на суеверный страх — древний животный ужас перед тем, что нельзя объяснить. Он быстро задавил это чувство, и страх сменился яростью.       — Что за чертовщина? — прошипел он. Голос сел, стал ниже, почти гортанным.       — Экономия, — ответил я ровно.       Я чувствовал, как чакра в левом узле пульсирует, восстанавливаясь после серии микровсплесков, а в правом слегка нагревается от поддерживания сложной конфигурации «Распада». Резервы просели примерно на десять процентов. Приемлемо.       Его ответом стал новый шквал печатей, более сложных и более гневных. Пальцы мелькали в воздухе, складываясь в последовательности, которые я мысленно расшифровывал: Змея, Собака, Дракон, Тигр. Двенадцать печатей за три секунды.       — Стихия Воды: Техника Снаряда Водяного Дракона!       Из водяного пара, всё ещё висевшего в воздухе, за его спиной вырвался змей. Он оказался не просто потоком воды, а сформированной структурой с головой, пастью и глазами, горящими малиновой чакрой. Дракон нёсся ко мне, ревя на частоте, которую уши не столько слышали, сколько чувствовали как вибрацию в грудной клетке.       Следом, почти без паузы, он выдохнул: — Стихия Воды: Тысяча Игл Воды!       Град острых, как бритва, водяных стрел полетел широким веером, перекрывая пути отступления. Иглы были мелкими, но их насчитывалось больше сотни, и каждая со свистом рассекала воздух, создавая какофонию высокочастотных звуков.       Интересная тактика: мощный сокрушающий удар в центр и прикрывающий его «ковёр» из мелких смертоносных атак. Против обычного противника такая комбинация должна была сработать с высокой вероятностью.       Я оценил затраты. «Распад» всего дракона потребовал бы значительной доли резервов. Поэтому я сделал шаг навстречу, прямо под голову водяного змея.       В последний миг я снова выставил руку. На этот раз я развернул «Распад» из точки в вертикальную плоскость шириной в метр и высотой в два. Получился барьер, стена абсолютного отрицания, за которую не могло проникнуть ничто, подчиняющееся законам физики.       Дракон врезался в него. Передняя часть техники — голова, шея и передние лапы — просто исчезла. Оставшаяся вода, потерявшая форму и импульс, обрушилась на пол бесформенным потоком, окатив меня с ног до головы ледяной влагой. Но это было уже не опасно.       Иглы я встретил одним движением. Резкий взмах правой рукой, и плоскость «Распада», повинуясь жесту, как лезвие невидимого меча, прочертила передо мной широкую дугу. Всё, что попало в её траекторию — десятки водяных игл, летевших в мою сторону, — перестало существовать. Остальные пролетели мимо и вонзились в стены и пол с шипящим звуком.       Я стоял, тяжело дыша. Поддержание «Распада» в такой форме, да ещё и в движении, оказалось тяжёлой работой. Не столько по затратам чакры, сколько по концентрации. Каждое движение плоскости требовало перестройки внутренней структуры отрицания.       И всё же такое управление «Распадом» было невозможно ещё месяц назад. Тогда мне приходилось тщательно анализировать каждую враждебную технику, находить в ней слабые места и только затем, точным прикосновением сферы, разваливать её на части. Сейчас мои объёмы чакры значительно выросли, а контроль стал тоньше. Я мог позволить себе грубые, широкие жесты, отрицая целые куски пространства, не заботясь об их структуре.       На лице Кисаме больше не осталось ни ухмылки, ни ярости. Только холодная звериная концентрация. Зрачки сузились до точек, дыхание стало поверхностным и частым — организм перешёл в режим максимальной мобилизации. Он понял, что прямые масштабные атаки против меня бесполезны. Его взгляд упал на Самехаду, всё ещё воткнутую в грунт в нескольких метрах. Меч словно ждал этого взгляда: его бинты натянулись, обнажая чешуйчатую пульсирующую плоть клинка.       — Хорошо, — произнёс он тихо. В этом шёпоте слышалось смертельное обещание. — Поиграли в дальнобойку. А теперь вернёмся к классике.       Он выдернул меч из земли одним плавным мощным движением. Бинты размотались сами, упав на пол, как сброшенная кожа. Самехада заурчала глубже, и вибрация прошла сквозь камни, отозвавшись в моих костях. Меч почуял мою чакру, которая после использования «Распада» должна была казаться ему особенно аппетитной.       Кисаме двинулся вперёд тяжёлыми уверенными шагами, перекатывая вес с пятки на носок и держа меч наготове, чуть в стороне. Его аура изменилась. Исчезла торопливая ярость, заставлявшая его тратить чакру на драконов и иглы. Осталась холодная сфокусированная угроза. Он знал, что в ближнем бою с мечом в руках он король. Самехада пожирает чакру, ослабляя противника с каждым ударом и каждым блоком. Даже касание клинка, не оставляющее раны, высасывает энергию.       Я тоже знал об этом. Джузо Биво, мой прошлый напарник, выходец из Киригакуре, перед миссией в Страну Воды рассказывал о главных силах своей деревни. О мече, который ест чакру. О его хозяине, который никогда не расставался с ним в бою.       Кисаме сделал выпад. Меч просвистел по горизонтали, стремясь разрезать меня пополам на уровне пояса. Я отклонился назад, лёгким движением корпуса уходя от лезвия. Ветер от клинка, острый и холодный, чиркнул по щеке, оставив едва заметную царапину. Даже эта царапина отозвалась коротким жгучим импульсом: Самехада потянулась ко мне, пытаясь укусить чакру через микроскопическое повреждение. Я почувствовал, как малая толика энергии утекла из меридиана на скуле.       Контрвыпад — удар снизу, Кисаме вгонял меч вверх, целя в подбородок. Я отпрыгнул в сторону, но кончик клинка зацепил край плаща. Ткань разошлась с влажным треском, и из меня снова вырвался слабый поток чакры. Ткань плаща была пропитана моей энергией, и Самехада сожрала этот остаточный след, как собака, слизывающая крошки с тарелки.       Так продолжаться не могло. Каждое сближение несло риск, и каждый почти попавший удар лишал меня энергии. Кисаме методично сжимал кольцо, используя свои габариты и длину клинка для контроля дистанции. Он не давал мне подойти ближе, чем на полтора метра, где его меч был смертелен, а мои руки ещё не доставали.       Пора было заканчивать сбор данных.       Он занёс меч для мощного вертикального удара — обеими руками, выше головы, вкладывая в рубящее движение весь вес тела. Его левая нога ушла вперёд, правая осталась на месте, центр тяжести сместился вниз. Плечи напряглись, лопатки свелись вместе. На долю секунды его движения стали чуть более предсказуемыми.       Я открыл первый узел, сорвав предохранитель полностью.       Мир замедлился. Вернее, ускорился я. Волна чудовищной варварской силы хлынула в каждую мышцу, каждое сухожилие и каждый нервный канал, как расплавленный свинец, залитый в формы. Боль от перегрузки оказалась острой и почти невыносимой, но такой знакомой, что я даже не вздрогнул. Я чувствовал микроскопические разрывы в мышечных волокнах, натяжение связок до предела и скрип суставов под непосильным давлением. Чакра внутри стала турбулентной и нестабильной, но сейчас мне требовалась не она, а чистая физическая мощь.       Я не стал уворачиваться от удара. Я ринулся вперёд, внутрь его дистанции, туда, где длинный меч становится помехой. Моё движение оказалось резким, взрывным и коротким — не прыжок, а толчок, оставивший после себя лёгкую ударную волну, поднявшую с пола пыль и мелкие камешки.       Кисаме только начал опускать клинок. Его глаза, отразившие мой рывок, расширились — он не успевал.       Я оказался перед ним, когда Самехада была ещё в верхней точке. Моя левая рука рванулась вверх и в сторону, ребром ладони ударив по запястью его правой руки, сжимавшей рукоять. Я бил не по кости — она бы выдержала — а по связкам, по тому месту, где сухожилия сгибателей крепятся к костям запястья.       Раздался сухой неприятный хруст. Связки получили микроразрыв — не полный отрыв, но достаточный, чтобы хватка ослабла на долю секунды. Пальцы Кисаме чуть разжались, и это была автоматическая реакция организма на боль.       Моя правая рука, работая как клешня, вцепилась в голую чешуйчатую плоть клинка чуть ниже гарды. Самехада взревела низким пугающим звуком, похожим на рык раненого зверя. Мгновенный жгучий ожог прокатился по ладони и пальцам — чешуйки меча вибрировали, пытаясь вцепиться в кожу и впитать чакру. Но её поток сейчас был хаотичен, и меч не мог найти точку приложения. Он хватал пустоту, высасывая микроскопические крупицы энергии из поверхностных слоёв дермы.       Я не дал ему сфокусироваться. С диким рыком, вырвавшимся из горла помимо воли, я дёрнул меч на себя и вниз, вложив в движение всё, что дал открытый узел.       Кисаме попытался удержать оружие, но его правая рука с повреждёнными связками не могла создать достаточного усилия, а левая только начинала подхватывать рукоять. Самехада вырвалась и с тяжёлым звоном упала на камни в нескольких метрах. Меч бился на полу, как выброшенная на берег рыба, его чешуйки конвульсивно сжимались и разжимались.       На лице Кисаме застыло выражение полного непонимания. Не боли, не страха — именно непонимания. Его мозг отказывался принимать факт: у него отобрали меч. Самехаду. Никто не отбирал у него меч никогда.       Инстинкт выживания сработал быстрее сознания. Его левая рука оттолкнулась от земли, отправляя тело в прыжок назад, и уже в воздухе пальцы начали складываться в печать.       — Стихия Воды: Водяная Тюрьма!       Стена сжатой воды вырвалась из-под его ног, взметнулась вверх и попыталась обернуться вокруг меня, чтобы сковать и утащить в глубину. Это была техника отчаяния, рассчитанная на то, чтобы выиграть секунды и восстановить дистанцию.       У меня не осталось времени на раздумья. Чакра бушевала в каналах, как штормовое море, а открытый узел требовал всё новых объёмов энергии. Тело горело изнутри, и каждый нерв превратился в оголённый провод под высоким напряжением.       Я не стал размениваться на полное уничтожение тюрьмы. Вместо этого я пошёл сквозь неё. Подняв правую руку, я вытянул вперёд узкий конический клин «Распада» — фокус отрицания толщиной с большой палец и длиной в полметра. Я шагнул в стену воды, проткнув её этим клином, и провёл рукой сверху вниз, разрезая тюрьму на две части.       Вода расступилась. В месте разреза образовался сухой идеально ровный зазор, будто кто-то ножницами вырезал полосу из листа бумаги. Через этот зазор я перешагнул, оказавшись с другой стороны техники, пока она ещё не успела сомкнуться.       Кисаме увидел меня, выходящего из его тюрьмы невредимым и сухим, с горящими от перегрузки глазами. В его взгляде мелькнуло то, что я привык связывать со слабыми противниками, — животный ужас перед чудовищем, которое не подчиняется правилам его мира.       Он занёс кулак для удара левой, здоровой рукой. Но это был жест отчаяния — медленный, предсказуемый и лишённый той убийственной механики, которая превращала его в машину уничтожения. Без меча и без техник он оставался просто огромным куском мяса с больными руками.       Я проигнорировал его кулак. Его сознание было забито шоком от потери меча, страхом перед моей атакой и паникой от собственной беспомощности. Его ментальная защита дрогнула на долю секунды.       Я сократил дистанцию последним судорожным рывком. Открытый узел кричал от боли — я слышал внутренний вопль перегруженных нейронов, требующих прекратить это самоубийство. Но я не закрыл его. Я выдал последний чудовищный импульс, вложив в него остатки турбулентной чакры.       Мой кулак, одетый в едва заметное дрожащее сияние перегруженной энергии, врезался ему прямо в центр грудной клетки, туда, где под рёбрами билось сердце.       Раздался мокрый глухой звук, похожий на удар кувалды по сырому мясу. Я почувствовал, как под моими костяшками прогнулись мышцы груди, затем треснули рёбра — три штуки, я услышал каждый треск, — и наконец ударная волна достигла сердца, заставив его сжаться в судорожной аритмии.       Кисаме перестал существовать как боевая единица. Он превратился в тяжёлую инертную массу, которую мой удар отправил в полёт. Его тело пролетело пять метров спиной вперёд и врезалось в каменную стену полигона. Удар был таким сильным, что от стены поползла паутина трещин. Затем он рухнул на пол, перестав двигаться.       Я отпустил узел. Он захлопнулся с мысленным щелчком, и в тот же миг мир навалился на меня всей своей тяжестью. Боль, усталость, слабость и жжение в мышцах обрушились одновременно. Мои ноги задрожали, колени согнулись, и я едва удержался на них, сделав шаг назад, чтобы прислониться спиной к ближайшему валуну.       Из носа потекла тёплая солоноватая жидкость. Я провёл по верхней губе тыльной стороной ладони и посмотрел на неё. Кровь, ярко-алая, с тёмными вкраплениями сгустков. Из уголков губ тоже сочилась кровь, смешиваясь со слюной и образуя розовую вязкую слюну.       Перед глазами заплясали чёрные точки, разбегаясь от периферии к центру. Я сфокусировался на дальней стене, заставляя зрение проясниться, и через несколько секунд точки исчезли. Сознание, закалённое в бою с Ягурой и схватке с отрядом «Корня», держалось. Я заставил себя выпрямиться, позволив позвоночнику разогнуться позвонок за позвонком, и преодолел дрожь в коленях.       Кисаме лежал без движения, распростёртый на камнях в неестественной позе. Затем его тело дёрнулось конвульсивно. Он закашлялся, и изо рта брызнула пена, окрашенная розовым. Грудь поднималась и опускалась неровно, с хрипом. Он был жив. Сильно покалечен, но жив. Три сломанных ребра, трещина в грудине и сотрясение — его выносливость оказалась чудовищной.       Я подошёл к Самехаде. Меч лежал на полу, его чешуйки лишь изредка подрагивали слабой умирающей пульсацией. Без хозяина и без чакры он затихал, сворачиваясь, как змея в зимней спячке. Я не стал его поднимать — прикасаться к нему сейчас, когда мои резервы истощены, было бы неразумно. Я лишь оценил его взглядом и мысленно поставил галочку в протоколе: «Обезоружен».       Затем я повернулся и медленно, шаг за шагом, пошёл к выходу. Каждый шаг отдавался болью в перегруженных мышцах, особенно в левой руке и правой ноге. Глухой гул в опустевших резервуарах чакры напоминал, что эксперимент стоил мне почти половины запасов.       Я достиг тяжёлой металлической двери и на мгновение прислонился к холодному косяку. Металл отбирал тепло из перегретого тела, и это было почти приятно. Я позволил себе три глубоких вдоха, дожидаясь, пока головокружение уляжется.       Боль была упорядоченным списком: микроразрывы в мышцах левого предплечья и правого плеча, растяжение связок правого запястья, тупая ломота в рёбрах от пропущенного удара, лопнувшие капилляры в носу и уголках губ, истощение чакры на сорок семь процентов. Ничего критичного. Всё это могло восстановиться за ночь при поддержке правого узла в щадящем режиме.       Чакра восстанавливалась медленно, её течение по меридианам оставалось турбулентным. Требовалось время, чтобы успокоить систему.       Я толкнул дверь. Она с глухим скрежетом отъехала в сторону, впуская менее спёртый воздух каменного коридора. И тут же я ощутил знакомое присутствие. Чакру Конан — холодную, упорядоченную, как стопка идеально выровненных листов бумаги.       Я поднял взгляд. Она стояла в нескольких метрах от выхода, сливаясь с серой тенью стены. Её золотистые глаза были прикованы ко мне, лишённые всякого выражения. Они скользнули по моему лицу, задержавшись на тёмной полоске засохшей крови у виска, затем по моим рукам, слегка дрожащим от перенапряжения, и по груди, тяжело поднимавшейся под рваной майкой.       Она наблюдала, возможно, с самого начала спарринга. Её сенсорные способности позволяли чувствовать всплески чакры и изменения плотности энергии, даже не входя в полигон. Она собирала данные, но её объектом был я.       Мы стояли так несколько секунд. Тишина в коридоре стала плотной, как застывшая смола. Звуки из-за двери — хриплое дыхание Кисаме, слабый стон, звон падающих камешков — казались приглушёнными, доносящимися из другого мира.       — Твоё управление чакрой и её плотность значительно выросли с момента твоего возвращения, — наконец произнесла она. Голос оставался ровным, мелодичным, как капли, падающие в глубокую лужу, и таким же безжизненным. Она констатировала факт, добытый из наблюдения.       Она видела, как я парировал «Взрывную Волну» точечным «Распадом», как формировал барьер и клин, как разрезал «Водяную Тюрьму» одной рукой. Видела мой финальный рывок, когда я двигался быстрее, чем атлет вдвое больше. Возможно, её сенсорика уловила даже открытие узлов.       Я не стал ничего отрицать. В этом не было смысла. Я просто смотрел на неё, позволяя боли и усталости читаться в моём взгляде.       — Ты нашёл способ обходить естественные ограничители тела, — продолжила она, делая следующий шаг. Её глаза сузились на долю миллиметра. — Но процесс болезненный и энергозатратный.       Она ждала ответа или объяснения. Возможно, даже отчёта, как от подотчётного актива. В её позе — идеально сложенных руках, чуть наклонённой голове — читалась готовность слушать.       Я медленно, преодолевая скованность в шее, перевёл взгляд с неё на дверь полигона, за которой лежал поверженный Кисаме. Потом снова вернулся к Конан. В её бесстрастном лице и плаще с красными облаками читалась та же холодная эффективность, что и у меня. Её эффективность была направлена на службу и идею Пейна. Моя — на исследование, преодоление и самого себя.       Слово «напарница» здесь не подходило. Мы были коллегами, инструментами в одном арсенале, но с разными принципами действия.       Боль в мышцах требовала отдыха. Анализ данных можно было провести позже, в тишине комнаты.       Я сделал едва заметное движение головой в сторону двери.       — Он твой, — произнёс я. Голос прозвучал хрипло, гортань была сухой, голосовые связки напряжены. Я не добавил ни просьб, ни приказов. Конан, как правая рука лидера и координатор, разберётся сама.       Я видел, как в её глазах на миг промелькнуло что-то вроде подтверждения. Моя роль — ломать. Её — поддерживать систему после этого.       Не дожидаясь ответа, я оттолкнулся от косяка и зашагал по коридору, стараясь не хромать. Спиной я чувствовал её изучающий взгляд. Я считал шаги: двадцать три до поворота, двадцать четыре, двадцать пять.       — Ты стал сильнее и опаснее, — донеслось мне в спину. Голос оставался ровным. — Мы это отметили.       Фраза повисла в воздухе, не требуя ответа. В системе Акацуки опасность была валютой, а сила — единственным правом на автономию. Чем сильнее становился боец, тем больше ему позволяли и тем меньше вопросов задавали.       Я завернул за угол, и взгляд Конан исчез, отсечённый каменной стеной. Шаги эхом разносились по пустому коридору. Сегодняшний эксперимент принёс не только данные о Кисаме и моих пределах. Он отправил сообщение, и я был уверен, что оно будет получено. Пейн узнает. Конан уже знала. Инструмент отточен, и теперь можно переходить к следующей фазе.