Часть 80

Я стоял на колене, и мир плыл перед глазами. Боль, которую я так долго держал за решёткой аналитики, вырвалась на свободу. Она была огнём в раздробленной руке, тупым гулом в висках, предательской дрожью в коленях. Я смотрел на Ооноки, и впервые за долгое время не видел в нём системы, узлов силы, тактических паттернов. Я видел морщинистое, каменное лицо с глазами, в которых горела личная, первобытная ярость.       — «Старик злится по-настоящему», — пронеслось в голове, и эта мысль была лишена привычной холодности. В ней было что-то почти детское, удивлённое.       — Мелкий сопляк, — его голос резал воздух, как ржавая пила. Он парил над стёртым кварталом, и его крошечная фигура казалась эпицентром надвигающегося землетрясения. — Ты думал, что сбежишь? Что уничтожишь часть моей деревни и просто уйдёшь? За всё, что ты натворил сегодня — предательство, разрушение и насмешку над порядком — тебя ждёт не просто тюрьма. Я упеку тебя в такое место, где даже твоё чудовищное «искусство» не оставит следа. И на этот раз, — он бросил взгляд на Дейдару, стоявшего рядом со мной, застывшего в немом шоке, — на этот раз даже Куроцучи не сможет выпросить для тебя снисхождения. Мое терпение лопнуло вместе с этим кварталом.       Имя Куроцучи прозвучало, как щелчок выключателя.       Я видел, как Дейдара вздрогнул. Его словно ударили током. Его плечи, до этого напряжённые, но податливые, вдруг окаменели. Лёгкая, безумная ухмылка сползла с его лица, обнажив что-то голое и ранимое. Это был не страх, а нечто гораздо острее. Боль.       — Куро… цучи… — он произнёс имя отрывисто, как плевок. Его голос, всегда игривый или восторженный, стал низким, сиплым и совсем чужим.       Я смотрел на него, и моя собственная боль отступила, заслонённая чем-то новым. Я видел, как трещина, которую я угадал в нём, разверзается в пропасть. Я чувствовал это… Чувствовал, как внутри него что-то рвётся с почти слышимым хрустом.       — Ты… — Дейдара поднял голову, и его единственный видимый глаз был полон такой чистой, белой ненависти, что у меня перехватило дыхание. — Ты смеешь… говорить о ней? Ты, который видит в ней только инструмент? Только очередной «ресурс» своей каменной крепости?       Ооноки нахмурился, а его густые и седые брови сдвинулись. Он не ожидал такой реакции от парня, который всегда испытывал страх и проявлял покорность. Эта новая бравада была подобна взрыву личной, кипящей ярости.       — Дейдара, ты переступил черту. Вернись в строй, и я…       — ЗАТКНИСЬ! — крик Дейдары разорвал ночь. Это был вопль обиженного ребёнка, в которого вдруг вложили силу бога. — Ты ничего не понимаешь! Ни в искусстве! Ни в людях! Ты видишь только камни, договоры и угрозы! Ты даже её… даже её заботу считаешь слабостью! Ты… ты скучная, унылая, каменная рухлядь!       Его рука рванулась к сумке с глиной. Движение вышло совсем не таким, как раньше. Плавность и некая театральности уступили место резкости и какой-то даже истеричности.       — Искусство… — прошипел он. Его пальцы месили глину с яростью скульптора, высекающего свою боль. — Искусство должно быть ВЗРЫВОМ! Но не таким, как твоё! Не тихим, не пустым! Оно должно КРИЧАТЬ! Должно БОЛЕТЬ! Должно показать всей этой тупой горе, что такое НАСТОЯЩЕЕ ПРЕОБРАЖЕНИЕ!       Он швырнул в воздух несколько комков. Они не успели даже принять форму, как просто взорвались рваными, клочковатыми вспышками ярости. Огонь, дым, грохот, разлетающиеся обломки вызвали чистый, неконтролируемый хаос.       Рядом со мной вздрогнула земля. Кристально чистый, холодный звук рассудка внутри меня — тот самый, что всегда всё анализировал — дал трещину. Я смотрел на Дейдару, на его искажённое гримасой лицо, и понимал. Понимал не умом, а всем своим избитым, усталым существом. Он не делал это ради тактики. Не ради побега. Он взрывал потому, что иначе его разорвёт изнутри. Потому что кто-то тронул то немногое, что для него ещё что-то значило.       И это… это было ужасно знакомо.       — СТОЙ, ГЛУПЕЦ! — прогремел Ооноки. Его руки уже складывались в смертоносную печать. Ладони сближались, между ними начало мерцать крошечное, чёрно-белое ядро Стихии Пыли.       Холодный и острый страх кольнул меня в животе. Страх за этого безумного, взрывного мальчишку, который увидел красоту в моём ничто.       И тогда из-за спины, из бурлящей, оставшейся после его предыдущей атаки воды, вырвались тени. Это были гладкие, стремительные, с пастями, полными зубов водяные акулы Кисаме, созданные из того, что уже было под ногами. Они рванулись в точку перед Ооноки, где рождался его техника, и взорвались там мощными сферическими взрывами сжатой воды.       Кисаме не пытался нанести смертельный удар, а лишь использовал ниндзюцу, чтобы предотвратить атаку врага.       Ооноки ахнул от ярости и невозможности. Его техника, требующая фокуса и концентрации, дрогнула и рассыпалась, не успев родиться. Чёрно-белая сфера схлопнулась с неприятным хлопком, разрядившись в воздухе. Он отпрянул вверх, его лицо побагровело.       — КИСАМЕ! — проревел я, и мой голос сорвался на хрип.       Из-за обломков, ведя огонь водяными пулями по пытающимся приблизиться шиноби Ивы, появился гигант. Его плащ был порван, по лицу текла кровь из пореза на лбу, но он ухмылялся своей самой дикой, акульей ухмылкой.       — Веселимся, я смотрю! — крикнул он. — Белокурый! Нам нужно уходить!       Дейдара, словно очнувшись от транса, резко кивнул. Его пальцы снова замесили глину, но теперь движения были быстрыми, отточенными, полными отчаянной целеустремлённости. Через секунду в его руках били крыльями две глиняные птицы. Это были коренастые, мощные голуби. Они были слеплены наспех, но количество энергии, вбуханное в них, компенсировала все недостатки.       — Садись! — крикнул он мне, не глядя, и швырнул одну птицу мне под ноги.       Я попытался встать. Нога подкосилась. Рука, которую я при снятии печатей смог исцелить, вспомнила все свои переломы сразу, и я закачался. Усталость накатила неприятной волной… Ох, кажется, аукнулось то, что я привык возвращать функциональность, закрывая раны лишь поверхностно.       Дейдара, заметив мою заминку, тут же подскочил ко мне и схватил за здоровую руку. Его хватка была железной, почти болезненной. Движения блондинка не были похожи на него самого. Театральность испарилась, уступая место собранности и какой-то яростной решимости.       — Вверх, — коротко бросил он, и почти втолкнул меня на спину глиняной птицы. Её поверхность была тёплой, живой под пальцами. Я едва удержался, обхватив её шею.       Он вскочил на вторую птицу. Наши взгляды встретились на мгновение. В его глазах не было восторга от искусства. Не было даже гнева. Была такая же глубокая, как моя, усталость, и что-то ещё… что-то вроде понимания. Мы оба сожгли сегодня свои мосты.       — ВЗЛЕТАЕМ! — закричал он, и его птица рванула вверх. Моя, словно связанная с ней невидимой нитью, последовала за ней.       Снизу донёсся окончательно взбешённый рёв Ооноки и новый раскат взрывов. Кисаме прикрывал наш отход, выпуская последние заряды воды и увлекая за собой тех, кто осмелился подойти.       Воздух свистел в ушах. Холодная ночь хлестала по лицу. Я держался из последних сил, чувствуя, как тепло глиняной птицы странным образом успокаивает дрожь в теле.       Я обернулся. Ивагакуре уменьшалась внизу, освещённая пожарами и сигнальными ракетами. Там оставались ярость, порядок, каменные стены и один очень разозлённый бог-ниндзя.       А мы летели в тёмное, холодное никуда. Двое предателей. Два художника, чьи холсты были выжжены дотла.       И глядя на спину Дейдары, на его взъерошенные ветром светлые волосы, я не думал о тактике. Не думал о системе узлов. Я думал о том, что его гнев был красивее любого из его взрывов. Потому что он был настоящим.       И впервые за очень долгое время что-то внутри меня, что-то спящее и забытое, отозвалось на эту красоту тихим, смутным эхом… эхом эмпатии.

      ***

      Возвращение в Амегакуре было похоже на вхождение в мокрый, серый саван. Вечный и монотонный дождь омывал стены чёрных башен, когда две глиняные птицы, тяжело взмахивая крыльями, опустились на главную площадь. На спине одной из них, вцепившись в шею искусственного создания, сидел Дейдара. Его лицо было бледным, а взгляд — пустым, уставшим. На другой птице лежал Томура Шигараки. Парень потерял сознания где-то на середине пути, и теперь его тело обвисло, как тряпичная кукла. Плащ Акацуки был пропитан кровью и грязью, левая рука неестественно вывернута.       Следом, с тяжёлым плеском, приземлился Кисаме. Его могучая фигура осела под весом усталости, но меч Самехада по-прежнему был наготове. Он огляделся, сверкая острыми зубами в подобии улыбки.       — На приём, — хрипло бросил он в сторону ближайшей тени.       Тень шевельнулась. Из-за колонны, словно возникнув из самого дождя, вышла Конан. Её золотистые глаза, лишённые привычной отрешённости, быстро оценили картину: бессознательного Томуру, нового человека и измотанного Кисаме. Она не задавала вопросов.       — В башню сейчас же, — её голос был тихим, но в нём звенели нотки стал. Она сделала несколько знаков руками, и из бумаги, намокшей под дождём, сформировались носилки, которые осторожно подхватили тело Томуры. — Его состояние критическое. Чакра на нуле, множественные переломы, внутренние кровотечения. Моих медицинских навыков недостаточно.       Она повернулась к Дейдаре, который молча следил за происходящим.       — Ты, поможешь нести его.       Дейдара кивнул, не говоря ни слова. В его движениях не осталось и следа прежней эксцентричности — только автоматическая, выжатая до дна функциональность.       Группа быстро переместилась внутрь главной башни, в просторное, слабо освещённое помещение, которое служило одновременно залом собраний и операционной в случае необходимости. Конан распорядилась уложить Томуру на длинный каменный стол.       — Какузу! Сасори! — её голос, усиленный чакрой, разнёсся по коридорам. — Ваша помощь требуется немедленно!       Через несколько минут в дверном проёме появилась массивная фигура Какузу. Его зелёные глаза, лишённые белка, холодно окинули сцену.       — Опять новые расходы на лечение.       Вслед за ним, неспешной, почти бесшумной поступью вошёл Сасори. Его кукольное тело, заключённое в капсулу, издало лёгкий скрип.       — Интересно. Кажется, наш «феномен» довёл себя до крайности.       — Прекратите, — отрезала Конан. — Ему нужна усиленная регенерация и стабилизация энергетических узлов. Я чувствую в его системе чакры хаотичность. Какузу, твоё знание анатомии и чакровых потоков потребуются во время операции. Сасори, у тебя лучший контроль, так что будешь проводить операцию. Я буду координировать и подавать чистую чакру.       Какузу тяжко вздохнул, но подошёл к столу. Его толстые и неожиданно ловкие пальцы начали ощупывать тело Томуры, испуская слабое зелёное свечение диагностической техники.       — Раздробленные кости левой руки, трещины в рёбрах, разрывы связок по всему телу. Чакровые каналы перегружены и частично оборваны. Он явно вышел за свои пределы и затем использовал что-то очень разрушительное.       Сасори, тем временем, выдвинул из своего кукольного тела несколько тончайших, похожих на хирургические инструменты щупов.       — Начнём с костей. Какузу, удерживай чакру на местах переломов. Я соединю осколки.       Операция началась без лишних слов. Конан, сложив руки в особую печать, стала источником ровного, мощного потока чакры, который она направляла в тело Томуры, поддерживая в нём жизнь и давая Какузу и Сасори материал для работы. Дейдара стоял в стороне, прислонившись к стене, и смотрел, как в тишине, нарушаемой лишь звуками дождя и мягкими щелчками костей, встающих на место, трое, пожалуй, самых опасных людей в мире спасали четвёртого.

      ***

      Тем временем, в другом крыле башни, в помещении, где царила вечная полутьма, перед массивным каменным троном предстал Кисаме. На троне восседал Пейн. Его фиолетовые глаза Риннегана холодно взирали на мечника.       — Ты ослушался прямого приказа, — голос Пейна был лишён эмоций, как всегда. — Тебе было сказано: завершить миссию и вернуться. Вместо этого ты инициировал боевое столкновение с одной из Великих Деревень, поставил под угрозу безопасность организации и потратил ресурсы на спасение члена, чья судьба была признана незначительной в сравнении с безопасностью Акацуки.       Кисаме стоял, широко расставив ноги, не опуская глаз.       — Он мой напарник, и он выиграл нам время. Без его действий миссия была бы провалена полностью.       — Твои субъективные оценки не имеют значения, — отрезал Пейн. — Есть приказ и должна быть дисциплина. Твои действия подрывают её. Поэтому, в качестве наказания, ты лишаешься всей доли из вознаграждения за последнюю и все последующие миссии до особого распоряжения. Твои будущие контракты будут оцениваться с понижающим коэффициентом.       Уголок рта Кисаме дёрнулся. Лишение денег для него, человека, не имеющего особых потребностей, кроме хорошего боя, было скорее символическим жестом.       — И запомни, Кисаме Хошигаки, — продолжил Пейн, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая, но леденящая нота. — В следующий раз подобное неподчинение будет расценено как предательство организации. А с предателями у нас разговор короткий.       В голове Кисаме промелькнула мысль: «Ага, Орочимару ты тоже так сказал, пафосный крендель? Почему-то он все еще жив, здоров и ползает где-то в своих норах, да ставит эксперименты. Твои слова, Пейн, совсем ничего не стоят».       Но вслух он лишь низко, почти почтительно, кивнул.       — Понял. Больше такого не повторится.       Пейн изучал его несколько секунд, затем медленно кивнул.       — Хорошо. Теперь отправляйся к Конан. Возможно, твоя чакра понадобится для стабилизации Шигараки.       Кисаме развернулся и вышел, его тяжёлые шаги потонули в шуме дождя.

      ***

      В зале операций работа близилась к завершению. Кости были собраны, внутренние повреждения зашиты наложением сложных медицинских фуиндзюцу, которые Какузу начертил с присущей ему скрупулёзностью. Чакровые потоки были бережно восстановлены Сасори, чьи инструменты работали с ювелирной точностью. Томура дышал ровно, цвет лица постепенно возвращался от смертельной бледности к просто болезненной.       — Система его узлов… — проговорил Какузу, отводя руку. —уникальна. Как будто в теле живёт отдельный организм, регулирующий силу. Сейчас они закрыты и стабильны. Но для полного восстановления ему потребуется время и покой.       — Он получит и то, и другое, — сказала Конан, опуская руки. Она выглядела уставшей. Поддержание такого объёма чакры было нелёгкой задачей даже для неё. — Спасибо вам обоим.       Сасори беззвучно отъехал назад, его щупы скрылись внутри капсулы.       — Интересный образец. Было бы любопытно изучить его анатомию подробнее… в иных условиях.       Какузу лишь фыркнул.       — Счёт за работу я выставлю позже. С учётом сверхурочных и риска.       Они удалились, оставив Конан и Дейдару наедине со спящим Томурой. Дождь стучал по узкому окну.       Именно в этот момент в дверях появился Пейн. Его взгляд скользнул по неподвижной фигуре на столе, затем перешёл на Дейдару.       — Ты — Дейдара из Скрытого Камня, — произнёс Пейн. — Ты помог нашему члену сбежать и тем самым вступил в конфликт со своей родиной. У тебя больше нет пути назад.       Дейдара выпрямился. Усталость в его глазах сменилась привычным вызовом, но теперь в нём была и горечь.       — Обратной дороги не было с того момента, как старик назвал её имя. Так что да, пути назад нет.       — Организация «Акацуки» принимает тех, у кого нет пути назад, — сказал Пейн. — При условии, что их сила и умения представляют ценность. Твоё искусство… взрывы… оно может быть полезно. Ты хочешь вступить в наши ряды?       Дейдара на мгновение задумался. Его взгляд упал на Томуру. На того, кто показал ему «искусство аннигиляции». Кто понял его. Кто стал причиной его падения и одновременно единственной нитью в новом, пустом мире.       — Да, — сказал он твёрдо. — Но с условием. Я хочу быть в одной команде с ним. — Он кивнул в сторону Томуры.       Пейн медленно кивнул.       — Это будет рассмотрено. Для начала ты получишь статус кандидата. Конан выдаст тебе временное жилье и объяснит правила. Завтра начнётся оценка твоих способностей.       Он повернулся, чтобы уйти, но остановился.       — И, Дейдара… Добро пожаловать в мир без пути назад.