Часть 79

      Тишина после ухода Дейдары и Куроцучи была иной. Она совершено не походила на пустотную тишину лаборатории, где каждая секунда наполнена мыслью, и не являлась тишиной леса перед атакой. Это была тягучая, вязкая тишина забвения. Каменный мешок, пахнущий сыростью, ржавчиной и моей собственной кровью, впитывал звуки, время, даже смысл.       Боль в руке, которую Куроцучи «исправила», была теперь чистой и ясной. Острая, жгучая линия вдоль кости пульсировала синхронно с ударами сердца. Я не анализировал её природу, но прекрасно чувствовал её. Это являлось прекрасным напоминанием мне о том, что я был жив и находился в ловушке.       Сил на вычисление структуры печати на груди, на оценивание прочности пут и постройки модели побега не оставалось. Я позволил себе просто быть. Сознание, лишённое привычной умственной жвачки, поползло вглубь, позволяя обрывкам прошлого подняться из глубин памяти.       Перед внутренним взором появилась Акира. Её глаза в тот день, когда я вернулся из «Корня». Они выражали искреннюю радость, от которой меня воротило раньше. Она дала мне очень многое. Кров, тепло, заботу… то чего мне не хватало до этого. А я так и не смог дать ей то, чего она хотела. Сына. Я дал ей лишь боль и пустоту, прикрытые вежливой формой.       Образ сменился, и я встретился с темными очами Итачи. Его лицо в пепле квартала Учиха появилось перед глазами, как картинка из давно минувшего прошлого. Его глаза были наполнение непониманием. Он походил на ребёнка, не способного осознать, почему мир, только что целый, вдруг рассыпался в прах. Я был тем, кто стёр его мир холодным, методичным движением руки.       Картинка мелькнуло вновь, я и увидел Шисуи. Его слепые глаза, полные веры в какой-то иной, лучший исход, были устремлены на меня. Именно эту веру я сжёг дотла вместе со всем остальным.       Боль в руке смешалась с другой болью. Эта была более тусклой, давней, сидящей где-то под рёбрами. И нет, я не сожалел о содеянном. Сожаление свойственно тем, кто верит в иной выбор, а у меня выбора не было, и я, в отличие от наивных дураков, это прекрасно понимал. Прижать Данзо было невозможно в моменте! На расследование требовалось время, да и вопрос Данзо не отменял восстание клана Учиха — связь этих событий лишь носила косвенный характер, по крайней мере, в тот момент, когда я узнал правду. Вероятно, узнай я раньше о поднесенной к бензину спичке, то мог бы развернуть ситуацию вспять, но я не являюсь чертовым Богом Воды, способным затушить разгоревшееся пламя. Да, я, как итог, сам выжег землю, оставив после лишь пепел и боль, однако даже не думай смотреть на меня с осуждением, Шисуи! Я спас твою чертову жизнь! Я спас жизнь Итачи и подарил клану Учиха шанс вернуться в Коноху! Да, это произойдет не сегодня, не завтра и даже не через пять лет, но, если вы не будете страдать полной херней, через десять или пятнадцать лет клан Учиха вновь станет одним из сильнейших. Разве вы не понимаете таких простых вещей?       Глухой лязг засова вырвал меня из этого странного оцепенения. Двое в масках с эмблемой Ивы вошли ко мне без слов. Хех, тут даже и гадать не нужно, для чего эти ребята пришли сюда. Достаточно взглянуть на их действия, отточенные до автоматизма.       Пытки в Камне были такими же, как и везде. Никакой театральностью тут и в помине не пахло. Эти ребята, как и все мастера этого ремесла, был очень прагматичными. Наверное, многие люди думают, что пытки — это сложная психологическая игра, призванная сломать дух, но все не так. На деле из человека просто выбивают информацию, и сам процесс выбивания очень непросто вытерпеть. Это своего рода, проверка твоего духа? Нет-нет, твоя сила воли определяет здесь лишь то, как долго ты продержишься под таким натиском. Человеческое тело хрупко, однако возможности местной медицины, да и вбитые в мою подкорку рефлексы, не позволят мне умереть. Меня будут ломать и собирать заново, заставляя разум постепенно трещать по швам. У кого-то этот процесс занимает минуты, у кого-то часы и дни, но результат не меняется. Человеческая психика слишком несовершенно, чтобы совладать с пытками.       Первый день начался для меня с физической боли. Давление на перелом, иглы под ногти, удары током, пробуждающим каждое нервное окончание. Я глубоко и ровно дышал, как учила Ёрихимэ. Она, моя суровая медицинская наставница в Конохе, научила меня не только залечивать самые страшные ранение, но и дала возможность выжить в таких страшных условиях. Методы обучения у неё адские, но чертовски эффективные. Она погружала меня в боль, чтобы я научился не бежать от неё, а проходить сквозь.       — «Боль — это просто сигнал, — говорила она своим безжизненным голосом. — Сигнал можно игнорировать и подчинить, сделав своим союзником».       Именно этим я и занимался в новом Аду. Я пропускал боль через себя, не цепляясь за неё. Она была как шум ливня за окном в Амегакуре. Это был раздражающий фон, но не более. Я не кричал и не просил о пощаде. Я смотрел в пустоту перед собой, и где-то внутри, в самом тёмном углу изначальная часть меня — Томура Шигараки — скучающе вздыхала. Это было слишком примитивно… Слишком скучно.       На второй день сменилась тактика. Мастера пыток использовали более интересный подход. Мигающий яркий свет в глаза. Монотонный гул, сводящий с ума. Это было тоньше. Усталость разъедала волю, как кислота. Сознание мутилось. В эти моменты ко мне приходили призраки. Акира звала к ужину. Итачи спрашивал о тактике. Шисуи молча сидел в углу камеры, глядя слепыми глазами. Ничего в его лице, позе и жестах не было, однако само его наличие заставляло просыпаться что-то под ребрами. Холодный рассудок загонял эмоции в узду, но ситуация была паршивой.       Я начал разговаривать с призраками шепотом о пустяках вроде погоды и прочитанных когда-то книг. Зачем? Их взгляд было слишком тяжело выдержать, а разговор позволял самую малость отвлечься от этого. Нет никаких сомнений в том, что я постепенно становлюсь все безумнее и безумнее, но иначе все было бы только хуже. Да и когда я был полностью здоров? В прошлой жизни? Хах! Если только в самом раннем детстве до того злополучного инцидента с семьей и собакой.       Сквозь эту муть, как луч света сквозь грязное стекло, пробивалась одна кристально ясная мысль: Дейдара.       Он приходил между сеансами. Когда мое измождённое тело бросали обратно в камеру, он появлялся в дверном проёме, как странный, пёстрый ангел, принося воду, а иногда и краюху хлеба.       — Ещё жив, хм? — спрашивал он, присаживаясь на корточки. Его голубой глаз сверкал в полутьме. — Старик злится. Говорит, ты как скала — ничего не выдаёшь. Может, ты и вправду из камня?       — Я из ничего, — хрипло выдавливал я совсем чужим голосом. — И в ничто же вернусь.       — Ничто… — Он повторял это слово, как мантру. — Ты говорил о форме ничего. О миге стирания. Ты можешь показать его мне?       Это была искренняя, жадная, детская мольба. В нём горел тот же огонь, что когда-то горел во мне, когда я впервые осознал свою силу. Огонь созидателя, видящего красоту в уничтожении.       — Не могу, — честно говорил я, кивая на печать на груди. — Эта клетка подавляет мою чакру.       Он нахмурился, раздражённо цокая языком.       — Глупости. Искусство не должно быть в клетке.       — Моё искусство… — я делал паузу, собираясь с силами, чтобы слова прозвучали, как исповедь, — оно должно быть увидено на открытом месте. Только там, где есть что стереть, можно увидеть его настающую красоту… Можно стать свидетелем того, как мир на мгновение становится чистым холстом. Я… я хотел бы показать это тебе, Дейдара. Ты, кажется, единственный, кто сможет это оценить.       Его глаза расширялись. В них вспыхнула одержимость.       — Да? Правда? Ты хочешь показать мне своё искусство?       — Да, — я смотрел прямо на него, позволяя всей накопленной усталости, боли и странной, почти забытой потребности быть понятым звучать в этом одном слове. — Ты говоришь о миге взрыва, превращающей жизнь в смерть. Я говорю о миге тишины — о смерти жизни. Это две стороны одной медали. И чтобы увидеть мою… мне нужна свобода, хотя бы на краткий миг.       Он вскочил, возбуждённо теребя прядь волос.       — Тогда я пойду к старику! Я скажу ему… скажу, что это важно! Для искусства! Для понимания!       Он выскочил из камеры, полный энтузиазма. Я откинулся на холодную стену, чувствуя, как по спине бежит холодный пот. Я сделал свою ставку. Да, она была слишком тонкой, ведь я надеялся на человеческое любопытство в месте, где от человеческого осталось слишком мало, но это было лучше, чем ничего.       На следующий день Дейдара не пришёл. Пришли только мучители с новыми инструментами. В этот раз это была ледяная вода, выбивающая дыханье. Ожоги, рассчитанные так, чтобы причинить максимум боли, не убивая. Я плыл в этом море страданий, держась за один-единственный образ: Дейдара с его горящими глазами. Он был моей соломинкой. Моей нитью из этого лабиринта.       Ещё день. И ни Дейдары, ни хлеба, ни воды. Только боль и пустота. Призраки стали навязчивее. Итачи обвинял. Шисуи делал тоже самое молча. Акира плакала. Я начал сомневаться. Может, он просто забыл? Разочаровался? Испугался гнева Ооноки? Моя тонкая нить пошатнулась. Безумие комом прокатывалось по сознанию. Мое «Я» начинало трещать, и это был пугающий знак. Если я потеряю контроль над собой, то ничего хорошего не случится… И я искренне сомневаюсь в том, что я просто умру. Мое желание похоронить системы слишком сильно. Оно сильнее воспоминаний и самосознания, как такового, что доказывала моя сила в прошлом мире — я мог поглощать даже души, заключенные в «Один за Всех», когда как мой более могущественный наставник на это способен не был. Так что, если я потеряю свое «Я», вероятно, мое тело, чакра и душа образует сгусток негативной чакры на подобии хвостатого зверя… И это Бедствие будет обладать Распадом.       Я бы уже начал продумывать иной план побега, если бы мой мозг мог нормально размышлять после пыток. Концентрация была на минимуме, позволяя поддерживать поверхностный поток мыслей.       Честно говоря, не знаю, что бы я делал, если на следующую ночь, когда тюремные крысы затихали, дверь скрипнула не так, как обычно. Это был осторожный, почти неслышный скрежет.       В проёме, освещённый тусклым светом факела из коридора, стоял Дейдара. Его лицо было сосредоточенным, почти суровым. В руке он держал связку ключей.       — Старик… — прошипел он, крадучись внутрь. — Старик сказал «нет». Сказал, что ты опасная аномалия, и твоё искусство — ересь. Что я дурак, если верю в это.       Он подошёл ко мне. Его пальцы быстро и ловко начали отпирать массивные замки на узах.       — Он запретил мне приходить, сказав, что если я ещё раз появлюсь, то отправлюсь в соседнюю камеру.       Замки щёлкнули. Путы ослабли. Я едва удержался, чтобы не рухнуть на пол. Мышцы, долго находившиеся в одном положении, онемели.       — Почему ты тогда здесь? — спросил я, и голос предательски дрогнул.       Дейдара посмотрел на меня. В его единственном видимом глазу была видна решимость.       — Потому что он не понимает, хм, — тихо сказал Дейдара. — Он видит только угрозу. Он не видит… возможности. Ты сказал, что хочешь показать мне своё искусство. Что оно должно быть увидено. И я хочу его увидеть намного больше, чем слушать занудные речи старика.       Он протянул руку, помогая мне подняться. Моё тело кричало от боли, но это был крик жизни. Я опёрся на него, чувствуя, как дрожь проходит по его руке от адреналина.       — Ключи… — пробормотал я.       — Унёс у спящего стража, — с гордостью ответил Дейдара. — Он сегодня особенно громко храпел. Думаю, моя маленькая глиняная мышь в его супе сработала отлично.       Он поддержал меня, и мы выскользнули из камеры в тёмный коридор. Дейдара вёл меня уверенно, обходя патрули по заранее изученным маршрутам. Безусловно, он был эксцентричным художником, обожающим прекрасно, но он также являлся ниндзя Скрытого Камня и знал свою деревню как свои пять пальцев.       По пути мы не говорили. Только Дейдара шёпотом проговаривал инструкции: «Здесь налево», «Жди, пока пройдут», «Прыгай в эту шахту, внизу мягкая глина».       И когда мы выбрались на поверхность, в холодный ночной воздух, пахнущий пылью и свободой, я остановился, опираясь о грубую каменную стену внешней ограды. Звёзды над головой были невероятно яркими.       Я посмотрел на Дейдару. Он стоял, тяжело дыша, но с торжествующей ухмылкой на лице.       — Ну что, — выдохнул он. — Ты свободен. Теперь покажи мне. Покажи мне своё искусство. Ту самую… форму ничего.       Я посмотрел на свою руку — ту самую, что всего несколько дней назад была раздроблена в бою с этим «стариком». Пальцы сжались в кулак, кости хрустнули, но боль была тупой, отдалённой. Её заглушало другое. Жжение на груди. Холодная, чужеродная печать впилась в энергетические каналы, как пиявка.       Дейдара ждал, затаив дыхание. Его глаза жаждали. В них горел тот же огонь одержимости, что когда-то сжёг мою собственную жизнь дотла. Огонь, для которого не существует «нельзя», «опасно», «невозможно». Только «хочу увидеть».       И я перестал сопротивляться просто потому, что в этот момент его желание стало зеркалом моего собственного, давно похороненного под слоями анализа, страха и холодной прагматики. Хочу показать. Хочу, чтобы кто-то увидел, как искусство ужасающе прекрасно.       Я положил ладонь прямо на центр печати. Кожа под пальцами была холодной и мёртвой.       — Отойди, — тихо сказал я.       Он отпрыгнул, не споря.       Я не стал изучать печать, искать её слабые точки, вычислять резонансные частоты. Всю эту умственную жвачку я отбросил прочь. Вместо этого я просто захотел, чтобы её не было. Воспользовался самой основой, самой сутью того, что я есть. Я представил не схему подавления, а её наличие. Инородный объект, впившийся в моё естество, и приказал ему исчезнуть.       Из центра ладони, прямо сквозь ткань робы, выполз тончайший, почти невидимый серый волосок «Распада», и просто коснулся печати. Там, где он касался, сложная паутина чакры, сплетённая мастерами Ивагакуре, начала… расслаиваться. Не ломаться, а именно расслаиваться, как гнилая ткань, теряя связность, смысл и силу.       Через три секунды от мастерской печати не осталось ничего, кроме лёгкого запаха озона и ощущения внезапной, оглушительной тишины в энергетическом центре.       И тогда внутри меня что-то щёлкнуло. Словно сняли тяжёлые, невидимые оковы. Первый узел открылся сам, без усилия, будто пружина, которую десятилетиями сжимали. Волна животной, грубой, невероятно физической силы хлынула по жилам, сжигая остатки слабости, онемения и боли. Моё сердце завелось, будто я впервые проснулся. Я услышал его гул в собственных ушах. Мышцы налились сталью, а сухожилия натянулись, как тросы.       Вслед за силой пришла жизнь. Регенерация, которую я раньше выжимал из себя каплями, хлынула полноводной рекой. Я почувствовал, как под кожей на моей сломанной руке кости встают на место. Микротрещины срастались с удивительной скоростью, а плоть нарастала, затягивая раны, оставленные иглами и ожогами. Это было не просто заживление. Это было обновление. Запасы чакры, которые я считал истощёнными, оказались лишь верхушкой айсберга. Глубоко внутри, за этими двумя открывшимися вратами, бушевал океан энергии. И он был моим.       Я выпрямился во весь рост. Боль ушла. Слабость испарилась. Я дышал, и каждый глоток ночного воздуха был подобен глотку чистой, ледяной воды после года в пустыне. Я посмотрел на свою целую, сильную руку с едва видимыми белыми линиями на месте недавних ран.       — Ты… — начал Дейдара. Его глаза округлились от изумления.       Я не дал ему договорить. Теперь я жаждал показать. Это желание было сильнее осторожности и расчёта. Оно было чистым, первозданным порывом.       Я вытянул руку к земле, к грубой, каменной почве Ивагакуре, к её фундаменту, к её уверенности. Всю эту вновь обретённую мощь — силу первого узла, жизненность второго, саму ярость освобождения — я направил во вовне, в один-единственный, чудовищно концентрированный поток.       «Распад» хлынул из моей ладони широкой и величественной волной. Серое сияние поползло по земле, камням и фундаментам ближайших зданий — казарм, складов, жилых домов деревни.       Камень, дерево, глина, металл — всё, чего касалась серая пелена, теряло форму, связь, самую суть материи. Дома бесшумной рассыпались, превращаясь в облака мельчайшей, однородной пыли, которая на миг зависла в воздухе, отражая лунный свет, а потом медленно, величественно оседала, образуя идеально ровное, гладкое поле на месте целого квартала. Не было обломков. Не было криков. Была только тишина, нарушаемая легким шелестом оседающего пепла, и эта невероятная, пугающая пустота. Чистый холст, на котором больше не было нарисовано ничего.       Я упал на колено, и мир закружился. Дыхание вырвалось из груди хриплым, прерывистым рыком. Рука, из которой выплеснулось всё, горела, будто её держали в горне. Я был пуст. Священнодействие кончилось. Цена была уплачена.       Но я услышал его. Дейдара смеялся тихим, восторженным, почти истерическим смехом.       — Да… да… — он задыхался. — Вот оно… Мгновение… Совершенная пустота… Форма… формы ничего… Это… это прекрасно…       Он стоял, уставившись на гладкое, дымящееся пеплом поле, и слёзы восторга текли по его щекам. Он понял. В этот миг мы были не пленником и спасителем, не ниндзя и предателем. Мы были двумя художниками, нашедшими наконец родственную душу.       Этот миг длился вечность. И длился одно мгновение.       Потом воздух взорвался сигнальными фуума-сюрикенами и пронзительным, тревожным свистом, режущим ночную тишину. С крыш, из переулков, из-за углов высыпались десятки теней. Протекторы Ива, блеск оружия, сгустки готовой к броску чакры. Мы были окружены в считанные секунды.       — Дейдара! Предатель! — закричал кто-то. — Сдавайся вместе с пленником!       Дейдара резко обернулся. Его восторг сменился оскалом хищника. Его рука потянулась к сумке с глиной. Но их было слишком много. Десятки против двух, один из которых стоял на коленях, ничего не видя от истощения.       И тогда с неба, с самой высокой башни на стене, обрушился водопад. Нет, не водопад — целая река, яростная, бурлящая, с рёвом несущаяся по узкой улице. Она смыла первую линию ниндзя Ивы, отбросила их, запутала, создала хаотичную, бушующую стену между нами и основными силами.       Из брызг и пены, как демон из глубин, выступила массивная фигура. Плащ Акацуки, меч на спине, дикая акулья ухмылка.       — Эй, напарничек! — проревел Кисаме. Его голос заглушал рёв воды. — Не время для художественных выставок!       Он взмахнул Самехадой, и водяной вал ударил с новой силой, оттесняя пытающихся прорваться шиноби.       — Ты, белобрысый! — крикнул он Дейдаре. — Хватай его и беги, пока я их развлекаю! На восток, к ущелью!       Дейдара замер в нерешительности. Он смотрел на меня, на Кисаме и на родную деревню, которую только что предал, ради искусства, которое только что увидел. В его глазах бушевала война.       Но она была мгновенно прекращена давлением. Оно пришло из самой земли и воздуха. Оно сжало грудь, заставило чакру в моих скудных остатках ёкнуть и замереть. Даже бушующая вода Кисаме на мгновение утихла, будто придавленная невидимой тяжестью.       На краю стираного квартала, в воздухе медленно опускалась на землю крошечная фигура в простом кимоно. Просто факт присутствия этой фигуры перевесил всё: и предательство, и искусство, и бегство.       Третий Цучикаге, Ооноки, смотрел на нас. Его лицо было каменной маской, но в глазах, острых как обсидиановые скалы, бушевала холодная, абсолютная ярость. Аура, исходящая от него, была яростью самой горы, осквернённой в самом её сердце.       Кисаме выругался сквозь зубы. Дейдара побледнел. А я, всё ещё стоя на колене, поднял голову и встретил взгляд старика. В моей пустоте было только ожидание. Предвкушение конца этого акта. Или его самого невероятного поворота.