Часть 91

      Башня, где Нагато проводил большую часть времени, всегда казалась Конан местом, где время текло иначе. Каменные стены пронизаны системой труб, передающих дождевую воду в резервуары. Здесь даже звуки были приглушен. Создавалось ощущение, что воздух словно не решался нарушать тишину, которую создаёт хозяин.       Она стояла у входа несколько минут, прежде чем рука нашла силы толкнуть тяжёлую створку. Конан знала этот путь наизусть. Могла пройти его с закрытыми глазами. Но сейчас каждый шаг давался с трудом, словно гравитация здесь в несколько раз сильнее, чем снаружи. С каждым метром наваливались воспоминания: они втроём под мостом, дождь, смех Яхико, мечты изменить мир. К тому моменту, когда она достигла центрального зала, груз прошлого стал почти неподъёмным.       На каменном возвышении сидел Нагато. Его тело было подключено к механической конструкции, состоящих из трубок и рычагов, поддерживающих его измождённое тело. Красные волосы неподвижно свисали вдоль бледного лица. Глаза с концентрическими кругами Риннегана смотрели куда-то в стену, сквозь неё, в то, что обычному зрению недоступно. Тело Яхико стояло рядом, не выражая никаких эмоций, но Конан знала: Нагато слышит и чувствует всё, что происходит в этом зале.       Она шагнула вперёд. Под ногами хрустнула мелкая каменная крошка.       — Нагато, — робко начала она. Совсем не так она представляла в голове этот разговор. — Нам нужно поговорить.       Он медленно, с тяжёлой грацией повернул голову. Тело Яхико тоже ожило и шагнуло вперёд, сокращая расстояние. Конан на мгновение замерла, увидев знакомые черты лица, что столько лет вызывали в сердце и любовь, и боль.       — Ты редко приходишь просто поговорить, — подметил Нагато. Его голос, пропущенный через тело Яхико, звучал с металлической ноткой, выделяющей голос Пейна от всех прочих. — Обычно есть причина. Доклад? Проблемы? Или что-то случилось с нашим Шигараки?       Она шагнула ближе. Встала в метре от тела Яхико и посмотрела прямо в эти глаза, которые когда-то смотрели на неё с теплотой. Теперь в них была только бездна, полная решимости и боли.       — Я хочу поговорить о нас, Нагато. О том, что было. О Яхико.       Тело Яхико дрогнуло. Совсем немного и почти незаметно. Но Конан, знавшая их обоих лучше, чем кто-либо, уловила это движение. На лице близкого человека появилось выражение, которого она боялась больше всего — холодное отчуждение, за которым угадывалась едва сдерживаемая буря.       — Не надо, — голос стал жёстче. — Не вороши прошлое. Яхико мёртв. Его тело служит высшей цели, а душа живёт в том деле, которое мы продолжаем. Это всё, что должно тебя волновать.       Она покачала головой. Внутри поднималась волна решимости, что привела её сюда.       — Ты ошибаешься, Нагато. Яхико никогда не хотел того, что мы делаем сейчас. Он мечтал о мире, который люди построят сами — через понимание и связь, которую мы потеряли. А то, что делаем мы… это не его путь.       — Замолчи, — перебил он жестким голосом. Другой на её месте отступил бы, но она знала его слишком хорошо.       — Нет, Нагато, я молчала слишком долго, наблюдая за тем, как ты превращаешься в то, что мы клялись уничтожить. Слушала твои речи о боли как о единственном пути к пониманию. Видела, как эта боль пожирает тебя изнутри. Я больше не могу.       Она глубоко вдохнула. Лёгкие наполнились прохладным, влажным воздухом подвала. В голове прокрутились слова, которые она собиралась сказать — и те, которые не хотела, но должна была.       — Я ухожу, Нагато… Я покидаю Акацуки.       На мгновение в зале повисла тишина. Шипение дождя за стенами и мерный гул воды в трубах нарушали абсолютное безмолвие. Нагато смотрел на неё, и его лицо, обычно непроницаемое, сейчас отражало целую гамму чувств: удивление, неверие. И там, на самом дне этих концентрических глаз, мелькнуло нечто, похожее на страх потери.       — Ты не можешь, — наконец произнёс он. Голос утратил металлические нотки, став почти человеческим. — Ты часть этого, часть нас. Ты не имеешь права просто взять и уйти.       — Имею. Я отдала этому делу годы своей жизни и потеряла Яхико. Я смотрела, как ты становишься монстром. И я имею право сказать «хватит», когда понимаю, что дальше идти не могу.       Тело Яхико шагнуло вперёд, сократив дистанцию до минимума. Конан видела каждую черточку этого лица — морщинки, поры, тени под глазами. Всё, что делало его таким болезненно знакомым.       — Ты думаешь, что это игра? — голос Пейна звенел от напряжения. — Мы дали клятву, Конан. Поклялись памятью Яхико, что доведём это дело до конца и создадим мир без войн и сирот, умирающих в грязи под дождём.       Она открыла рот, чтобы ответить, но не успела.       Удар пришёлся в щёку. Конан сбило с ног и отбросило на холодный каменный пол. Боль обожгла, разливаясь по всему лицу горячей волной. На мгновение мир перед глазами померк, заполнившись россыпью ярких искр. Она упала на колени, опираясь руками о камень, но уже через секунду девушка подняла голову, глядя на Нагато снизу вверх сквозь пелену выступивших слёз — она отказывалась позволить им пролиться.       — Ты… — выдохнула она со спесью боли, обиды и мерзкого чувства предательства где-то внутри.       Нагато стоял над ней. Его рука, только что нанёсшая удар, всё ещё дрожала от напряжения. В глазах, лишённых привычной отстранённости, плескалась настоящая, живая боль.       — Ты не понимаешь, — глухо выдавил произнёс он, словно каждое слово приходилось вытаскивать из самой глубины души. — Мы не можем остановиться. Дело не в том, что я этого хочу, и не в том, что Яхико этого хотел. А потому что если мы остановимся сейчас, то всё, что мы сделали — каждая смерть, предательство и капля крови — окажется бессмысленным.       Он шагнул к ней. Конан инстинктивно подобралась, ожидая нового удара. Но Нагато просто стоял над ней, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь удержать рвущуюся наружу ярость.       — Ты думаешь, я не помню? — голос сорвался на хрип. — Думаешь, я забыл, как мы мечтали? Как Яхико смеялся, когда мы прятались от дождя под мостом? Как он говорил, что однажды изменит этот мир, и мы верили ему, потому что иначе было нельзя?       Он замолчал. В тишине Конан услышала то, что пыталась не замечать все эти годы. Одиночество человека, который взвалил на себя ношу, непосильную для одного. Нагато нёс этот груз, потому что некому больше.       — Я помню всё, — тихо закончил он. — Каждую минуту. Каждое слово. И именно поэтому я не могу остановиться. Потому что если я остановлюсь, то предам не просто его память. Я предам всё, что мы пережили, и чем пожертвовали.       Конан медленно поднялась с колен. Щека опухла. Она держалась за неё, чувствуя, как под пальцами пульсирует горячая боль. Но куноичи смотрела на человека, который был братом, другом, семьёй, и чувствовала, как внутри неё что-то окончательно и бесповоротно обрывается.       — Яхико не хотел этого. Ты можешь говорить что угодно, Нагато. Можешь убеждать себя, что действуешь ради него. Но я знала его так же, как и ты. И я знаю: он никогда не одобрил бы того, во что мы превратились. Ни-ко-г-да.       Она шагнула назад, восстанавливая дистанцию.       — Я ухожу не потому, что предаю его память. А потому что хочу сохранить то немногое, что от неё осталось. Не хочу через десять лет смотреть в зеркало и видеть там такое же чудовище, каким стал ты.       Второй удар был сильнее первого. Конан снова упала. На этот раз разбита была губа. Кровь закапала на каменный пол, смешиваясь с пылью и грязью. Она лежала на локтях, слыша, как над ней тяжело дышит Нагато. Дыхание срывалось на всхлипы, которые он отказывался признавать.       — Убирайся, — произнёс он. — Убирайся, Конан. Если я ещё раз увижу тебя в Амегакуре, если ты попадёшься мне на пути, когда я буду строить новый мир… я убью тебя, ибо иначе ты станешь напоминанием о том, что я не могу себе позволить.       Она поднялась и вытерла кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони. Глаза девушки были наполнены сухой, выжженной решимостью человека, который только что похоронил последнюю надежду.       — Прощай, Нагато. Я надеюсь, однажды ты вспомнишь, кем был на самом деле. Но я больше не буду ждать этого дня.       Она развернулась и пошла к выходу. Каждый шаг отдавался эхом в каменном зале, наполненном тишиной и болью двух людей, которые когда-то мечтали изменить мир. А в итоге потеряли друг друга.       Нагато смотрел ей вслед. В его глазах впервые за много лет стояли настоящие, живые слёзы. Он так и не позволил им пролиться. Тело Яхико безмолвно стояло рядом, будто осуждая своего друга за слова и действия.       Дождь за стенами продолжал лить с монотонной настойчивостью. Казалось, сама Амегакура оплакивает то, что только что умерло в этом зале. Последнюю связь между двумя людьми, которые когда-то были одним целым, была разорвана.       Когда дверь за Конан закрылась, Нагато остался один. Он сидел в своём кресле, глядя на каменный пол. На нём ещё виднелись тёмные капли её крови. И чувствовал, как внутри него умирает то самое, что ещё позволяло ему называть себя человеком.       Остался только Пейн. Только боль. И бесконечный дождь за окном.

      ***

      Я ждал её полчаса, может, чуть больше. Я не следил за временем, просто стоя у выхода из главного коридора, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и слушая, как дождь барабанит по металлическим перекрытиям где-то далеко наверху. За эти полчаса я успел передумать много всего. От самых мрачных сценариев — Нагато отказывается отпускать её и начинается бой — до почти смешных картинок, где они обнимаются и плачут, вспоминая старое доброе время.       Реальность оказалась где-то посередине, с сильным креном в сторону боли.       Она появилась в конце коридора. Я понял всё ещё до того, как увидел её лицо. Что-то в её прямой и напряжённой походке говорило о проблемах. А когда она подошла ближе и свет масляной лампы упал на её лицо, у меня внутри сжалось в тугой, болезненный комок.       Щека сильно опухла, почти закрывая глаз. Из разбитой губы всё ещё сочилась кровь. Она машинально вытирала её тыльной стороной ладони, даже не замечая этого жеста. Глаза, впрочем, были сухими и какими-то опустошенными. Она смотрела куда-то сквозь меня, стены и этот проклятый город, в котором когда-то зародилась их великая мечта.       Я не стал спрашивать. Слова сейчас казались никчёмными и беспомощными. Вместо этого я шагнул к ней, взял за руку и мягко потянул в небольшое ответвление коридора с тусклым освещением, подальше от основных путей.       Она позволила увести себя, не сопротивляясь, и не задавая вопросов. Это было страшнее, чем крик или слёзы.       — Сядь, — тихо попросил я, усаживая её на каменный выступ, похожий на скамью.       Она послушно села. Я опустился перед ней на корточки, оказавшись лицом к лицу с этой опухшей, окровавленной щекой.       Сложил печать и прижал ладонь к её лицу. Техника Мистической Ладони активировалась, и зелёное свечение окутало место удара. Под пальцами я чувствовал, как срастаются повреждённые ткани, спадает отёк и затягивается разрыв на губе. Я научился этой технике в госпитале Конохи. Но сейчас, применяя её к ней, я вкладывал в неё что-то большее, чем просто медицинское ниндзюцу.       Она сидела неподвижно, глядя куда-то в сторону. Только когда боль начала утихать, её плечи чуть расслабились. И она наконец посмотрела на меня.       — Всё прошло не так, — начала она и запнулась.       — Я вижу, — ответил я, не убирая ладони. — Расскажешь?       Она кивнула. И начала говорить. Голос звучал ровно и отстранённо, словно она пересказывала чужую историю. Она поведала о Яхико, о том, как пыталась достучаться до Нагато через их общее прошлое, однако он сначала не хотел слушать, а потом начал злиться. Она объявила об уходе и получила пощёчины. Когда дошла до второго удара, голос дрогнул. Но она справилась и закончила на том, как Нагато сказал, что убьёт её, если увидит снова.       Я слушал молча. Внутри боролись два чувства. Первое — холодная, тяжёлая ярость на Нагато. На этого бога, который посмел поднять руку на единственного человека, оставшегося от их семьи. Второе — странное, почти неуместное облегчение. Что неопределённость наконец разрешилась.       Когда она замолчала, я убрал ладонь. Отёк почти спал. Губа зажила, осталось только небольшое покраснение. Я посмотрел ей прямо в глаза и сказал то, что думал на самом деле. Без прикрас.       — Это хорошо.       Она моргнула, посмотрев на меня с непониманием.       — Что именно? То, что он меня избил? Или пригрозил убить?       Я покачал головой и взял её руки в свои. Они были холодными, как всегда.       — То, что вы разошлись на негативной ноте. Негатив — это определённость и честность. Он показал тебе своё истинное лицо, не спрятавшись за вежливыми фразами и обещаниями подумать. Теперь ты знаешь, что стоит между вами. И это знание, каким бы болезненным оно ни было, даёт тебе свободу.       Она смотрела на меня долго. Я видел, как пустота в её глазах постепенно уступает место чему-то другому. Может быть, пониманию. Может быть, принятию. Не знаю.       — Неопределённость, — тихо произнесла она, пробуя слово на вкус. — Да. Я боялась, что он будет уговаривать меня остаться, и я не смогу ему отказать. А теперь…       — А теперь выбора нет, — закончил я за неё. — И это лучший выбор из всех возможных. Потому что он сделан за тебя. Ты можешь идти дальше без сожалений и оглядки.       Она кивнула. В этом кивке я увидел её прежнюю. Сильную, решительную куноичи, способную выдержать любой удар и подняться после него.       — Пойдём, — я поднялся и протянул ей руку. — Нам пора.       Она приняла мою руку и встала. Мы вместе направились к выходу из этой проклятой башни, и города, который был для неё и домом, и тюрьмой одновременно. Коридоры, статуи, закрытые двери — всё оставалось в прошлом.       У самых дверей, где тяжёлые металлические створки вели наружу, под бесконечный дождь Амегакуры, я остановился. Рука сама собой потянулась в карман плаща. Пальцы нащупали что-то маленькое и влажное.       Я вспомнил.       Во время боя Джирайя подсунул мне лягушку. Должно быть, в какой-то момент, когда мы схлестнулись в очередной раз, он успел незаметно закрепить эту крошечную тварь на моей одежде. Я даже не почувствовал — настолько мелкая и незначительная на фоне всего остального была это диверсия. И всё это время, пока я восстанавливался, мы возвращались, и я ждал Конан, эта лягушка сидела в кармане и слушала.       Это был, пожалуй самый маленький и, возможно, самый эффективный шпион из всех, что я видел.       Я вытащил её и поднёс к лицу. Она сидела на моей ладони. Её размеры не превышали моего большого пальца. Существо смотрело на меня своими выпученными глазами с таким невозмутимым выражением, словно всё происходящее было для неё обычным делом. Никаких попыток сбежать не было.       — Что это? — спросила Конан, подходя ближе.       — Подарок от Джирайи, — усмехнулся я. — Похоже, старик подсадил мне хвостик. Вернее, лапки.       Она посмотрела на меня со смешанными чувствами, пытаясь понять — шучу я или серьёзно.       — Собираешься убить?       Я покачал головой. Разжав пальцы, я поставил лягушку на каменный пол у своих ног.       — Нет. Пусть возвращается к хозяину. Передаст ему привет и расскажет, что мы уходим. Может, это избавит нас от лишних проблем.       Лягушка посидела на полу пару секунд. Потом подняла одну лапку в странном жесте, очень похожем на прощание. Или на насмешку — с этих жаб станется и то, и другое.       А потом прыгнула. Раз, второй, третий и исчезла в темноте коридора, из которого мы только что вышли. Её маленькое тело быстро растворилось среди теней.       Конан проводила её взглядом. После чего повернулась ко мне.       — Ты изменился, — вновь заметила она. — Раньше ты бы не задумываясь стёр её в пыль.       Я посмотрел на дверь, ведущую наружу. За ней бушевал дождь, но именно там находилась новая, неизвестная жизнь. И перевёл взгляд на неё. На женщину, ради которой я готов был оставить всё, что построил за эти годы.       — Раньше у меня не было тебя.       Она улыбнулась, и мы шагнули в дождь.       Амегакура осталась за спиной. Впереди был мир, который нам только предстояло узнать заново. Уже вдвоём.