Часть 4

Утро выдалось слишком обычным, чтобы быть «днём предложения». Они сидели на кухне. Санса в мужской рубашке, наскоро накинутой поверх белья, босая, с чашкой кофе. Петир с ноутбуком, но открытой была не таблица, а новости. Она листала наброски. Новый ресторанный проект, им нужен был редизайн зала. Петир лениво наблюдал, как она морщит нос, когда какая-то линия ей «режет глаз». — Ты на меня смотришь или на мысли об очередной сделке? — спросила она, не поднимая глаз. — На тебя, — честно сказал он. — Сделки не носят мои рубашки. — Пока, — фыркнула она. Он сделал глоток кофе, поставил чашку, и без всяких эффектов достал из кармана маленькую коробочку. Без свечей, без оркестра, без «посмотри в окно». Просто аккуратно положил её на стол поверх её скетчей. Санса задумчиво посмотрела на коробочку, потом на него. — Ты решил испортить мне композицию? — спокойно спросила она. — Решил слегка изменить её, — так же спокойно ответил он. — Открой. Она не взвизгнула, не ахнула. Просто стянула с рук карандаши, отложила планшет и взяла коробочку. Внутри было кольцо. Ничего кричащего, тонкое, элегантное, платина и небольшие камни, вплетённые в тонкий рисунок, напоминающий линию горизонта. Она сразу поняла: он делал его на заказ. — Красиво, — сказала она. — Очень… моё. — Я отдал твои старые эскизы ювелиру, — признался он. — Ты рисовала похожие формы ещё в университете. Я просто уточнил металл. Она замолчала. Он помнит, что я рисовала в университете. Он хранил это всё где-то в голове. — Санса, — начал он, не уходя в пафос. — У нас и так общая жизнь, общий дом, общий бизнес. Нас и без того воспринимают как единое целое. Юридически тоже много чего переплетено. Но… — он сделал вдох, — я хочу, чтобы ты была моей женой. Не ради статуса. Просто потому, что когда я думаю о будущем, там всегда есть ты. Как постоянная. Она смотрела на него, и в глазах у неё было то самое выражение, от которого он всегда чувствовал лёгкую паническую волну, будто она видит через него всю подноготную. — А если однажды меня не будет в твоём будущем? — спокойно спросила она. — Всякое случается. Люди расходятся. Людей не становится. Ты готов на бумаге признать, что ставишь на меня? — Я уже давно поставил, — сказал он. — Кольцо — это просто символ. Мне хочется, чтобы ты знала: я не держу запасных выходов. Если я ухожу, то не «тихо, по-английски», а с честным разговором. Если мы вместе, то официально, под своим именем. Мне нечего прятать. Она подняла кольцо, рассматривала, прокручивая в пальцах. — Знаешь, что меня больше всего пугает в этом вопросе? — спросила она. — То, что это может быть навсегда? — предположил он. — Нет, — покачала головой. — То, что я этого хочу. Не «надо», не «так положено», а по-настоящему хочу. Это… довольно беззащитное желание. Он наклонился ближе. — Я могу дать клятву, — тихо сказал он, — что не превращу твоё желание в оковы. Не буду требовать от тебя быть «правильной женой». Ты останешься собой. Она посмотрела на него ещё пару секунд. — Тогда ладно, — сказала она, как будто соглашаясь на слегка рискованный проект. — Только смотри. Если потом скажешь, что не знал, на что подписывался, я тебе напомню этот разговор. Она протянула ему руку. — Надень сам, — попросила. Он взял её пальцы, аккуратно надел кольцо. Оно село как влитое. — Ну вот, — тихо сказал он. — Теперь официально у меня нет шансов сделать вид, что ты просто «партнёр по бизнесу». — У тебя их давно уже не было, — напомнила она. — Но да, теперь это будет красиво зафиксировано. И только потом, уже спустя пару минут, когда он поцеловал её руку, а потом её саму, она всё-таки позволила себе то, чего раньше избегала. Она положила голову ему на плечо и шепнула: — Да, Петир. Я выйдуу за тебя замуж. И только после этих слов он вдруг понял, что до этого момента всё ещё ждал отказа.

***

Свадьба, естественно, могла быть громкой. Снимать зал, приглашать «всех, кто что-то значит», фотографов, редакции, бизнес, прессу. Бесконечный парад платьев, бриллиантов и красивых статей. Они этого не хотели. Церемония была маленькой. Никаких «звёзд», только близкие. Городской ботанический сад, закрытый сектор, вечер. Небольшая арка, украшенная зеленью и мягкими светящимися гирляндами. Сансы минималистичный, почти архитектурный белый костюм с лёгким шлейфом вместо пышного платья. Петир в классическом тёмном костюме, но без галстука, с открытым воротом, чуть более живой, чем на своих обычных фотосессиях для журналов. — Ты выглядишь так, будто собираешься вести совет директоров рая, — шепнула ему Санса, когда подошла. — А ты как человек, который рисовал этот рай, — ответил он. — Это да, — согласилась она. Обеты были короткими. Без театральных клятв. — Я не обещаю тебе, что буду всегда лёгким человеком, — сказала она. — Я часто буду спорить, сомневаться, разбирать всё по полочкам. Иногда тебе будет хотеться, чтобы я помолчала и просто согласилась. Но я обещаю всегда быть честной. И не исчезать из разговоров, даже когда страшно. — Я не обещаю тебе, — сказал он в ответ, — что всегда буду становиться на светлую сторону. Я не святой, и ты это знаешь. Но я обещаю всегда помнить, что рядом со мной человек, которого я не имею права разрушить своими играми. Я буду делать ошибки. Но не буду оправдывать их «ради нас». И да, — он чуть улыбнулся, — буду стараться принимать твой характер как лучшее, что со мной происходило. — Ты это ещё через пару лет повтори, — тихо сказала она. — Обязательно, — кивнул он. Кольца, поцелуй, аплодисменты. Ничего громкого, зато каждое движение было настоящим. Арья, естественно, пришла в костюме, а не в платье, и, когда их объявили мужем и женой, прошептала Джону: — Ну всё, официально. Теперь он один из нас. Жалко чела. — Ему повезло, — мягко ответил Джон. — Им обоим, — вставил Бран.

***

Это произошло не сразу. Первые пару лет после свадьбы они жили в режиме «два трудоголика и один ресторан». Редкие отпуска, постоянно новые проекты, ночи, когда они приходили домой под утро, падая без сил. Тема детей всплывала иногда в шутках, в чужих вопросах, в семейных разговорах, когда Кейтлин слишком явно задерживала взгляд на животе Сансы. — Вы сами-то хотите? — однажды спросила её мама, когда они вдвоём пили чай на кухне. — Не знаю, — честно ответила Санса. — Иногда да. Иногда думаю, что с нашими графиками, с его бизнесом, с моими проектами… Это будет не ребёнок, а ещё один «проект», который я буду бояться провалить. — Любой ребёнок немного провал, — мягко сказала Кейтлин. — В том смысле, что всё никогда не будет идеально. Но иногда в этом как раз и есть жизнь. Слова застряли где-то в голове. А потом… задержка. Сначала, «ну, стресс, работа, графики, всякое бывает». Потом ещё неделя. Потом два теста подряд. Две чёткие полоски. Санса сидела на краю ванны, уставившись на маленькую белую полоску пластика в руке. У неё не было истерики, слёз, визга «я беременна». Было… огромное, ровное, тяжёлое «вау». Вот оно. Дверь ванной тихо приоткрылась. — Ты здесь уже десять минут, — сказал Петир. — Я начинаю волноваться. Всё нормально? Она подняла взгляд. — Да, — сказала. — То есть… нет. То есть… да. В общем, зайди. Он вошёл, остановился, заметив в её руках тест. Повисла тишина, в которой можно было услышать собственное сердцебиение. — Это… — начал он. — Да, — кивнула она. — Две полоски. Он не бросился к ней, не начал придумывать имена на месте. Просто на секунду замер, как будто его мозг, привыкший просчитывать миллиарды вариантов, неожиданно столкнулся с чем-то, что не входило ни в одну модель. Потом медленно присел на корточки перед ней, пытаясь поймать её взгляд. — Как ты себя чувствуешь? — первым делом спросил он. Она подумала. — Как человек, который стоит на краю очень высокой крыши и знает, что сейчас прыгнет, — честно ответила. — Страшно. Очень. Но при этом… — она на секунду усмехнулась, — странно правильно. Он выдохнул. И к её удивлению рассмеялся. Глухо, почти беззвучно. — Что? — спросила она. — Просто все мои страховки, планирование, проверки здоровья, — сказал он. — Я уже несколько лет думаю: «если однажды…», но никогда не знал, как это будет на самом деле. А теперь вот. Очень конкретный, маленький, ужасающе важный факт. Он протянул руку. — Можно? — спросил он. — Я… хочу. Она положила его ладонь себе на живот, хотя там пока ничего не отличалось от обычного. — Там пока только набор клеток, — тихо сказала. — Но да. Можно. Он смотрел на её живот, как будто уже видел там целый мир. — Мы справимся, — сказал он. — Даже если будем делать всё неправильно. Даже если я буду паниковать и покупать слишком много книг по воспитанию. — Ты уже скачал три, да? — прищурилась она. — Четыре, — признался он. Она улыбнулась. — Ну что ж, — сказала она. — Добро пожаловать в новый проект, мистер Бейлиш. «Ребёнок. Версия 1.0». Без права на перезапуск. — Для такого проекта, — серьёзно сказал он, — я готов даже читать форумы молодых родителей. — Только не вздумай писать туда сам, — сказала она. — Представляю: «Пользователь Petyr46 пишет: как вы выбираете детский сад, если у вас сеть ресторанов?» — Ладно, — сдался он. — Буду читать молча.

***

Санса не превратилась в «хрустальную вазу». Она продолжала работать, ездить на встречи, рисовать, спорить. Но ритм слегка изменился. Петир стал странно аккуратным. Он не запрещал ей работать, не отбирал у неё проекты. Но: — Любовь моя, не сиди за компьютером до трёх ночи, — говорил он, закрывая крышку её ноутбука. — Потом твой ребёнок будет отвечать мне за твою бессонницу. — Мой ребёнок? — поднимала она бровь. — Только мой? — Когда он будет кричать в три ночи, — отвечал он, — тогда наш. А пока я буду говорить о нём, как о том, чью нервную систему я обязан защищать. Он начал сам вести некоторые встречи, которые раньше всегда просил её присутствовать «для баланса». Убедился, что на всех её стульях есть нормальная спинка. Купил ей миллион подушек. — Это перебор, — сказала она, оказавшись перед целой горой подушек на кровати. — Я просто хочу, чтобы ты могла строить из них форты, когда тебе станет тяжело жить, — сказал он. Семья реагировала по-своему. Кейтлин плакала над УЗИ и собирала подборку «лучших кроваток» (причём каждый день меняла мнение). Робб шутил, что станет «тем крёстным, который всегда приносит слишком громкие игрушки». Арья сказала: «Если ты скажешь своему ребёнку, что этот мир безопасен, я тебя отшлепаю. Надо говорить, что мир странный, но он не один». Нед просто обнимал её крепче, чем обычно, и тихо говорил: «Ты справишься. Ты всегда справлялась». Петир же… учился отпускать контроль. Он не мог контролировать, как растёт ребёнок. Не мог «оптимизировать процессы» внутри её тела. Не мог заранее просчитать характер. Это бесило. И одновременно освобождало. По вечерам он стал чаще задерживаться дома. Мог сидеть рядом с ней на диване, рукой на её животе, и обсуждать не отчёты, а: — Как ты думаешь, чьей будет улыбка? — Надеюсь, не твоей «деловой», — отвечала она. — Этой холодной. Пусть будет твоя «настоящая», которую видят только свои. — А характер? — спрашивал он. — Характер, боюсь, будет смесью моего упрямства и твоей мании контролировать, — говорила она. — То есть мы растим себе маленькую природную катастрофу. — Лучше катастрофу, чем пустоту, — отвечал он.

***

Воды отошли… конечно же, не вовремя. Ночью. В тот момент, когда он как раз перечитывал один важный контракт, а она пыталась устроиться поудобнее, ворочаясь среди его миллиона подушек. — Петир, — внезапно сказала она очень ровным голосом. — М? — он не отрывался от текста. — У нас, кажется, начинается веселье. Он поднял глаза. — Ты про что? — автоматом спросил. — Про то, что, — она кивнула на простыню, — воды. Мои. Те самые. Он посмотрел. Встал. Поставил планшет. Подошёл. Внутри у него всё сжалось. Сколько бы он ни читал, ни думал, ни представлял, реальность ударила гораздо сильнее. — Так, — сказал он, неожиданно спокойным голосом. — Ты дышишь. Я не паникую. Сейчас я беру сумку. Документы уже там. Машину я поставил близко. Вызову такси на случай, если… — он споткнулся на слове, — ладно, машину всё же лучше я поведу. — Петир, — прервала его Санса. — Стоп. Он посмотрел на неё. — Посмотри на меня, — сказала она. Он посмотрел. И увидел не только её страх, но и её… доверие? Ожидание, что он не станет автоматом, а останется им, тем самым человеком, рядом с которым спокойно. — Всё будет хорошо, — тихо сказал он. — Мы едем. Ты не одна. — Это я знаю, — кивнула она. — Просто… не превращайся в робота. Мне нужен ты, а не «операционный менеджер родов». — Хорошо, — выдохнул он. — Постараюсь. По дороге в больницу у него дрожали пальцы на руле. Но он держал скорость в норме, не устраивал гонок. Просто иногда сжимал её руку так сильно, что потом извинялся. — На следующем повороте налево, — командовала она. — Знаешь, странно. Я всегда думала, что буду орать. А я просто… матерюсь, но в голове. — Ты можешь материться вслух, — предложил он. — Я официально разрешаю. — Потом, — выдохнула она. — Сейчас пусть лучше врачи слышат, как я дышу. Роды были долгими. Сменялись врачи, сменялись фазы боли, стыда, злости, истерического смеха. Она в какой-то момент сказала: — Это всё твоя идея. Обручился, женился, решил завести ребёнка. Вот и расплачивайся, мистер «я всё контролирую». — Я готов нести ответственность, — дрожащими губами отвечал он, сжимая её руку. — Только, пожалуйста, дыши. Он видел её такой, какой не видел никогда. Разъярённой, отчаянной, абсолютно уязвимой, без привычной собранности. И от этого любил её… сильнее, чем думал возможно. И когда, наконец, раздался первый крик, оглушительный и крошечный одновременно, мир словно щёлкнул. — Девочка, — сказал врач. — Поздравляю. Петир не сразу понял. Он смотрел, как маленькое, красное, сморщенное существо пытается взять воздух. Этот звук в его голове перекрыл все переговоры, все аплодисменты в залах, все известия о выигранных тендерах. Он почувствовал, как что-то внутри него просто… сдаётся. И это было очень похоже на свободу. — Девочка, — повторил он, глядя на Сансу. — Я слышу, — прошептала она, такая усталая, что казалось, сейчас растворится. — Покажи. Когда ему дали её подержать, он на секунду испугался. Руки казались слишком большими, а ребёнок слишком маленьким. Но она удивительно уверенно устроилась у него на руках, сжав крошечные пальцы. — Здравствуй, — тихо сказал он. — Я тот, кто будет раздражать тебя своими советами и слишком серьёзным видом. Маленький комочек дёрнулся, сморщил нос, и издал ещё один возмущённый звук. Так, как будто уже собирался оспорить его слова. — Похоже, характер твой, — прошептала Санса с кровати. — Уже недовольна. Он вздохнул. — Значит, мир будет интересным, — сказал он.

***

Дом, который раньше был идеально рассчитанным пространством, стал полем боевых действий. В гостиной появился детский манеж, в спальне кроватка, на диване одеяла, бутылочки, какие-то странные маленькие носки, которые всё время терялись. На кухне стерилизатор, нагреватель для бутылочек, горка детских бутылочек, которые Петир поначалу пытался расставлять по размеру. — Ты понимаешь, что они всё равно потом перемешаются? — спросила Санса. — Я понимаю, — сказал он. — Но мне нужно ощущать хоть какую-то иллюзию порядка. Имя дочке они выбрали не сразу. Пока она была «маленькая» и «она». — Лианна? — предложила Кейтлин по видео. — Мам, — закатила глаза Санса. — Давай не будем перенасыщать семью символизмом. — Ну ладно, — вздохнула та. В итоге они остановились на имени, которое было сочетанием их миров и звучало мягко: Элия. (Почти как отсылка к совсем другой истории, но в этом мире — просто красивое имя.) — Элия Бейлиш-Старк, — вслух произнесла Санса, пробуя, как звучит. — Неплохо. — Элия, — повторил Петир, глядя на дочку. — Ты даже не представляешь, какой вес у твоей фамилии. Прости заранее. Первые ночи были адом. Ребёнок кричал тогда, когда взрослая часть семьи хотела спать. Засыпал тогда, когда надо было куда-то ехать. Плакал, когда его переодевали, когда его оставляли в кроватке, когда его брали на руки не так, когда мир был слишком громким, слишком тихим, слишком ярким, слишком тёмным. Петир, который привык жить по расписанию и управлять огромными проектами, искренне не понимал, как маленькое существо может настолько разрушать любой план. — Это саботаж, — бормотал он, стоя ночью над кроваткой, укачивая ребёнка. — Очень продуманный саботаж. Ты, наверное, всё понимаешь. И наслаждаешься хаосом. Элия зевала и кидала ему в лицо плюшевого зайца. — Вот видишь, — мрачно говорил он. — Агрессия. Санса, несмотря на усталость, не могла не смеяться над тем, как он учился быть отцом. Петир менял подгузники с видом человека, подписывающего ядерное соглашение. Всё делал по инструкции: «открыть, вытереть, выбросить, застегнуть». Пользовался салфетками строго по количеству. Затем, через неделю, плюнул и начал делать всё по наитию, как только понял, что ребёнку всё равно, по какой схеме его переодевают, главное быстро и без холодных рук. — Я узнал, что у ребёнка есть только одна настоящая власть, — сказал он однажды ночью, когда они оба сидели на кухне и пили чай, пока Элия временно спала. — Она может заставить миллиардера прыгать вокруг себя, как обученную собаку. — И ты, — усмехнулась Санса, — впервые в жизни не против. Он посмотрел на неё. Она была с растрепанными волосами, в старой футболке, с тёмными кругами под глазами, но в глазах спокойная, тихая сила. И что-то очень тёплое. — Вообще не против, — сказал он. — Я думал, что мне будет сложно. Что я не… создан для маленьких детей. Но… — он поискал слова, — всё, что я делал до этого, кажется тренировкой. Сложной игрой перед настоящей. — Это и есть настоящее, — кивнула она. — Здесь нет отчётов, нет инвесторов, нет рейтингов. Только мы, наш дом и маленький человек, который решает, кричать ему или улыбаться. — А ещё, — заметил он, — здесь нет возможности откупиться. — Ну да, — хмыкнула она. — Ты наконец-то попал в систему, в которой деньги не решают, уснёт ли ребёнок. — Это ужасает и восхищает одновременно, — признался он.

***

Они ошибались. Много. Иногда спорили о методах. — Не бери её на руки каждый раз, когда она пискнет, — говорил он. — Она должна уметь засыпать сама. — Ей две недели, — отвечала она. — Она должна уметь… пока просто быть. Всё. Дальше уже наше. — Как скажешь, — сдавался он. — Я просто боюсь, что она вырастет и будет командовать нами так же, как сейчас. — Она всё равно будет, — улыбалась Санса. — Вопрос только, осознанно или нет. Петир был склонен читать исследования про раннее развитие, нейропсихологию и говорить: — По исследованиям, ребёнку важно видеть, что родители эмоционально стабильны. — Тогда нам придётся взять кого-нибудь в пример, — мрачно шутил Джон, когда приходил в гости. Санса слушала, кивала, но ориентировалась на интуицию. Она чувствовала, когда дочке нужно прижаться, а когда дать ей немного побыть одной в манеже, под музыку. Когда Петир слишком уходил в теорию, она мягко останавливала: — Смотри не в книгу, а на неё. И он учился. Учился смотреть не в графики роста, а в глаза маленького человека. Он впервые испытал чувство, когда уходить утром на работу было не просто «жалко», а физически неприятно. Ему хотелось оставаться дома и смотреть, как она спит, ест, исследует воздух руками. — Я на пять минут, — говорил он, подходя к кроватке перед выходом. — Иду спасать наш бизнес, чтобы ты могла когда-нибудь купить себе мозаику за десять тысяч. — Просто не купи себе очередной бизнес вместо мозаики, — говорила Санса. По вечерам Элия лежала у него на груди, маленькая, тёплая, тяжёлая. Он читал ей в полголоса не детские сказки, а то, что сам читал в юности. Любимые главы книг, статьи, какие-то истории. — Она же ничего не понимает, — замечала Санса. — Она слышит голос, — отвечал он. — Пусть привыкает, что даже сложные тексты могут быть безопасным фоном.

***

Через несколько месяцев стало чуть легче. Они привыкли к ночным подъёмам, к вечному «не успеваю», к тому, что звонки с работы иногда прерывались плачем и криком «она снова срыгнула». Появился новый баланс. Санса взяла паузу в больших проектах, но не ушла полностью. Петир помог встроить её работу иначе: она консультировала из дома, вела онлайн-встречи, приезжала на объекты реже, но точечно. — Я не хочу быть только мамой, — сказала она ему как-то вечером. — Это не всё, что я есть. — Я знаю, — кивнул он. — И никогда не хотел, чтобы ты растворилась. Я могу нанять нянь, помощников, кого угодно. Но вместо этого мы договориваемся. Он перестроил часть своих встреч на раннее утро или поздний вечер. Иногда брал Элию на прогулку сам, чтобы она смогла пару часов поработать. — Ты выглядишь странно, — сказал однажды его коллега, увидев босса с коляской в парке. — Это мой новый проект, — ответил Петир. — Высокий риск, нулевая предсказуемость, невероятный уровень вовлечённости. — И что ты с него получишь? — хмыкнул коллега. — Всё, — спокойно ответил он. В ресторане «Пересмешник» появилась одна очень странная традиция. Иногда, в дневное время, когда не было наплыва, в отдельной маленькой комнате стояла коляска. Там же был коврик, маленький плед и несколько игрушек. Некоторые сотрудники уже считали это абсолютно нормальным фоном. — Это наш новый инвестор, — любил шутить Петир, когда клиенты удивлённо замечали это. — Самый строгий критик. Если ей шумно или неудобно мы знаем, что дизайн провалился. Санса только качала головой: — Ты превращаешь нашу дочь в живой индикатор качества. — Она идеальный фокус-группа, — невозмутимо отвечал он.

***

Настоящее ощущение «мы родители» пришло не в момент родов и не в первые недели. А в один из очень обычных дней. Элии было около года. Она уже стояла на ногах, держась за диван, делала свои первые неуверенные шаги, смешно размахивая руками. Любила дёргать Петира за галстук (поэтому он стал носить их реже дома) и прятаться у Сансы за коленями, когда появлялись новые люди. В тот день они сидели на полу в гостиной. На ковре лежали кубики, мячик, какие-то мягкие книжки. Элия пыталась сооружать из кубиков башню, но в основном радостно их разрушала. — Она точно моя дочь, — вздохнул Петир. — Сначала строит, потом всё рушит, чтобы посмотреть, как устроено. — А потом скажет, что так и планировала, — добавила Санса. Элия, как будто услышав, начала громко лепетать на своём языке, тыча кубиком в Петира. Потом слегка шлёпнула его по щеке. — Нежнее, — мягко сказал он. — Я, конечно, человек не хрупкий, но твоя сила, это кое-что. Она засмеялась. Этот смех, звонкий, детский, наполнил комнату до краёв. В этот момент Санса вдруг откинулась назад, легла на спину прямо на ковёр, глядя в потолок. — Что? — спросил он. — Ничего, — ответила она. — Я просто поняла. Вот сейчас, прямо сейчас… — она повернула голову и посмотрела на него, на Элию, на этот ковёр, на беспорядок из игрушек, — вот это мой дом. Он ничего не сказал сразу. Просто лёг рядом, вытянувшись, как будто это был единственный возможный ответ. Элия, увидев родителей на полу, радостно плюхнулась между ними, одним боком в живот Петира, вторым в бок Сансы. И он вдруг подумал: Я всегда боялся, что семья это слабость. Что это то, за что меня можно ударить. А теперь понимаю, что это то, что делает меня сильнее. Потому что ради них я готов менять всё. — Мы неплохо справляемся, — тихо сказал он. — Мы всё ещё иногда заваливаем план, — возразила она. — Иногда кричим друг на друга. Иногда не понимаем, чего она хочет. Иногда я хочу убежать на день в отель и поспать. — Я готов оплатить отель и провести день один с ней, — серьёзно сказал он. — Я знаю, — улыбнулась она. — И именно поэтому никуда не убегаю. Элия потянулась к его лицу, схватила его за нос и радостно произнесла что-то нечленораздельное, что очень похоже звучало на «па». — Папа, — поправил он. — Я папа. Слово прозвучало странно. Ново. Но в нём была такая сила, что он пообещал себе ненарушаемое: если я где-то и буду до конца честным и лучше, чем умею то здесь. — Папа, — повторила Санса, глядя на него с лёгкой улыбкой. — Свой, настоящий. Он повернулся к ней. — А ты мама, — сказал он так, как будто это было не менее статусно, чем «гендиректор». Она фыркнула. — Я мама, жена и главный архитектор этого хаоса, — заявила она. — Не забывай. — Никогда, — ответил он. И правда не забывал.