Часть 2

      Мир маркиза Дешама схлопнулся до мутного белесого марева. Краски выцвели, оставив его один на один с симфонией запахов. Жан сидел неподвижно, пытаясь угадать маршрут по наклонам кузова. От Ольги пахло невыносимо — смесью парного молока и резкой, металлической свежестью крови. Но сильнее всего Жана тревожил аромат крошечного существа, сопевшего у неё на руках.       Этот ребенок был самым жестоким из её мужчин. Своим зачатием он выжег бессмертие матери изнутри, превратив гордую графиню в уязвимую, истекающую кровью женщину. Но Жан чувствовал: дампир лишил её силы лишь для того, чтобы стать её абсолютной защитой.              Жан сидел, размышляя о своей роли в этом позорном путешествии, больше напоминающем этап с конвоирами и угрозой расстрела при попытке к бегству.       Борис называл его доктором. Доктор, обеспечивающий что? Разве к его просьбам будут прислушиваться? В квартире им наглядно показали, что не собираются никого щадить. И всё-таки не убили. Но не потому что не смогли. Казнь была отложена.       В груди у Жана поселился знакомый холод — такой же, как в феврале, когда Костя забирал Ольгу, обещая отсрочку до родов. Теперь её жизнь имела ценность ровно до тех пор, пока младенец нуждался в кормлении. Но Жан понимал: это временная страховка. На Урале найдутся специалисты, способные подобрать смесь. Он и сам знал, как это делается: капля крови в обычное молоко или аптечную смесь — никакой секретной формулы, обычная биохимия. По сути, они ехали на добровольную бойню.       Жан мрачно смотрел в лобовое стекло. Ольгу ждал ад, и он не был уверен, что её психика выдержит этот марафон. Он перевел взгляд на Бориса. Нужно было заставить их остановиться. Ольге нужен душ, нормальная кровать и хотя бы пара часов сна без этой удушающей жары. Продолжать путь по пеклу было безумием.       Но Жан понимал: конвою наплевать на состояние женщины. Им нужен был только груз в люльке — живой дампир, доставленный по назначению. Ольга для них была лишь временным контейнером.       Она не доедет. Это медицинский факт. А как только Ольги не станет, ребенка заберут. Маленький василиск не станет защищать доктора только за то, что тот принимал роды у его матери. В салоне раздался всхлип, а следом — резкий кислый запах. Ольгу укачало.       Приехали.       Машина плавно сбросила скорость и замерла. Жан слышал, как Борис хлопнул дверью, выходя наружу, но Влад остался за рулем.       Ни вырваться, ни спастись. Жану оставалось только сидеть в темноте и слушать, как гибнет единственное, что имело смысл за последние две сотни лет. Ирония судьбы: он даже этого не увидит. А когда Ольга умрет, его просто вышвырнут на обочину, как старого пса. — Жан, я предупредил деда о нашем приезде. Я не предатель, — тихо проговорил Влад. — Спасибо, конечно. Удружил, — Жан огрызнулся, не скрывая желчи. — А зрение вернуть сможешь? Нет? Ну вот и поговорили.       Он замолчал, чувствуя, как в горле встает жесткий комок. Сглотнул. — Деду скажи... если свидитесь. Скажи, пусть зла на меня не держит.       «Глупо-то как всё вышло. Двухсотлетний упырь и так попался. А Влад тоже хорош помощничек!» — Мне очень жаль, что твоя семья погибла. Для меня их смерть такая же трагедия, — продолжил Влад. — Хоть какая-то хорошая новость! — обрадовано воскликнула Ольга.       Жан обернулся на неё невидящим взглядом. Неужели и в самом деле рада? Или прячет чувства под маску?       Или всё это хитрый план?       От жары в голове всё плавилось, пиджак прилип к спине. В распахнутые двери автомобиля хлынуло марево. — Жан, я помогу тебе сбежать, — предложил Влад.       «Вот добрая душа. А где ты раньше был? Куда бежать? Слепому!» — Ольгу с вами я не оставлю! — сорвался в истерику Жан, растерявший после потери зрения большую половину своей хваленой выдержки, — Лучше помоги спасти её и ребенка. А меня пусть забирают, если будет какой-то толк от калеки. — Да зачем ты мне нужен? — из последних сил произнесла Ольга, — Беги, дурак! Найди Серёжу и скажи, что он стал папой.       В груди Дешама всё оборвалось. Мысль о Сергее отозвалась тупой, саднящей болью: мальчик остался совсем один. Если Ольгу уже не спасти из этой ловушки, то Барановского он теперь просто обязан защитить — вытащить, отмолить, укрыть от гнева Хранителей. Жан едва заметно сжал руку графини, безмолвно благодаря её за всё, что было между ними в эти столетия.       Ему, врачу, было очевидно: Ольга на пределе. Истощена, напугана, задыхается в тяжелой духоте салона не меньше остальных. Но пробудившийся материнский инстинкт действовал сильнее любого допинга, придавая ей сверхъестественную выдержку. Иначе это было не объяснить.       Ослепнув, Жан научился читать Ольгу без слов — по тому, как менялся ритм её сердца, когда она прижимала к себе ребенка. Он чувствовал: она не боится. Напротив, от неё волнами исходило странное, почти пугающее торжество, смешанное с металлической горечью их общего плена.       «Ты ведь никогда не любила его, mon ange, — горько подумал Жан, улавливая её ровный пульс при упоминании имени Барановского. — Бедный, бедный мальчик...»       Теперь, в этой вязкой темноте, Жан понимал всё. Сергей был для неё лишь инструментом. Удобной, шумной игрушкой, заведенной с одной целью — выжечь его, Жана, вековую невозмутимость. Она травила его ядовитой ревностью, как когда-то он лечил её горькими микстурами. Барановский был для неё «мальчиком для еды», расходным материалом, чью молодую кровь она пила, глядя Жану прямо в глаза.       Потому что по-настоящему, до безумия, эта женщина умела любить только одного мужчину. Своего земского доктора.       Жан вспомнил их первую встречу в Петербурге. Блистательная вдова графа Воронцова, светская львица, у ног которой лежал весь высший свет, вдруг выбрала его — простого лекаря-француза. Его тайна не оттолкнула её; её любовь оказалась сильнее древнего проклятия. Но Жан знал — за эту силу пришлось платить.       В памяти всплыл пар из той самой ванной в их особняке. 1890 год. Он почти физически ощутил вкус той воды, смешанной с её кровью. Она боялась старости, боялась стать тенью рядом с вечно молодым богом. Тогда она пожертвовала жизнью, чтобы не отпускать его в вечность одного. Теперь она пожертвовала этим самым бессмертием, чтобы вернуть его себе через человеческую муку.       Жан чувствовал, как Ольга наблюдает за ним. Он ощущал её взгляд на своих изуродованных висках, слышал её торжествующее дыхание. Она получила всё: его ревность, защиту этого странного ребенка-гибрида и финал, достойный великой актрисы. Барановский выполнил свою роль декорации и исчез за кулисами.       «Ты снова победила, Ольга, — подумал Жан, крепче сжимая её холодные пальцы. — Ты лишила нас обоих света, но заставила меня принадлежать тебе больше, чем когда-либо» — Любимая моя. Милая моя. Adieu… — Жан шептал это слово одними губами, пробуя его на вкус, как смертельный яд. Окончательное прощание. Он не оставил себе права на «до свидания», готовясь шагнуть в пустоту.       План побега казался Жан-Клоду безупречным в своей простоте, но реальность обрушилась на него, едва он пересёк полосу шоссе и нырнул под своды леса. Свобода не принесла облегчения — она ударила по обострённым чувствам, дезориентируя и ослепляя сильнее, чем Борис. Мир, лишённый красок, заполнился невыносимым шумом: над головой исступлённо орали птицы, под ногами с пушечным треском лопались сучья, а густой, дурманящий запах прелой хвои и молодой зелени сводил с ума, лишая опоры.       Жан шёл вперёд, не разбирая дороги, повинуясь лишь первобытному инстинкту бегства. Он споткнулся о кочку, осел на выжженную зноем землю, и на мгновение его захлестнула яростная обида. На этом месте должна была быть Ольга. Это она должна была вдыхать запахи родного Смоленского леса, возвращая себе жизнь.       Но Смоленщина осталась позади. Дешам почувствовал это физически, как только они пересекли невидимую границу области. Теперь его собственные ноги, ведомые зовом крови и древним магнетизмом земли, пытались развернуть его обратно. Ещё немного... самую малость... чуточку. Силы покинули его внезапно. Жан снова упал и, уже не пытаясь подняться, пополз на животе, обдирая ладони о корни, пока не уткнулся лбом в шершавый ствол дерева.       В висках набатом пульсировала кровь. Голод, дремавший во время родов и плена, теперь проснулся и впился в него изнутри холодными когтями. Вокруг не было никого, кто мог бы стать донором для измождённого маркиза. Не было даже воды. Жан жадно прислушивался, пытаясь уловить журчание ручья или всплеск родника, но жаркое лето выпило все лесные болотца, оставив лишь сухой, пыльный шелест листвы.       Он упрямо поднялся, сделал ещё несколько шагов и с размаху ударился головой о дерево. Перед глазами, в его вечной мгле, брызнули искры. Рухнув на спину, Дешам заскрежетал зубами от боли. Под лопатку впился острый корень, словно сама земля пыталась проткнуть его насквозь.       «Да что же за невезение...» — мелькнуло в угасающем сознании. — Жан, это я.       Голос прозвучал так близко, что Дешам вздрогнул. Чьи-то сильные руки подхватили его под локоть, помогая подняться. Влад. Его предатель, его конвоир... и его единственный «ангел-хранитель» в этом лесу — Как они? Что с Ольгой? — первым делом спросил Жан. — Отдыхают. Борис отправил меня на твои поиски. Ну что, куда теперь? Обратно в Смоленск? — Да, к дедуле, — не раздумывая пробормотал Жан, — Он меня прибьёт, конечно, но всё равно будет рад возвращению.       Жан замер, уловив в голосе Влада тяжелую, почти искреннюю жалость. Воздух между ними словно остыл, пропитавшись запахом прелой хвои. — Там никого не осталось, Жан, — Влад произнес это так тихо, будто боялся разрушить лесную тишину. — Мне безумно жаль, но больше тебя никто не ждёт. Они все погибли.       Дешам не вздрогнул. На его губах, искусанных и пересохших, появилась слабая, почти снисходительная улыбка. Он смотрел в свою вечную белую пелену, но видел там не пепелище, а хитрый, прищуренный взгляд деда Славы. — Влад, это была инсценировка, — спокойно возразил Жан. — Глупый спектакль для Хранителей и Бориса... и я рад, что ваш лидер на него клюнул. Просто отведи меня домой, пока дед сам не отправился на мои поиски.       Жан знал правду. Они с Кривичем продумали каждый шаг этого отступления: взорванные Хранителями бочки, пустая машина с неопознанными трупами из морга — всё, чтобы уральские поверили в свою победу. План был безупречен. И Жан должен был стать его частью, оставаясь в тени, под защитой Древнего.       Если бы не Ольга. Если бы не этот надрывный стон в телефонной трубке и не преступное отсутствие Барановского. Жан срывался с места, уверенный, что успеет. Он рассчитывал принять роды, успокоить Ольгу и незаметно проскользнуть обратно к своим, пока Борис ищет их на пепелище. Он не собирался становиться мучеником. Он просто хотел помочь. Но реальность оказалась беспощаднее любого плана: Борис вычислил его, зажал в угол и одним движением вычеркнул свет из его жизни. Жан не знал, что ослепнет. Он не готовился к этой тьме. И теперь эта белая пелена перед глазами была вечным напоминанием о том, что даже самый идеальный расчет бессилен перед хаосом человеческой беды. — Простит за что? — Влад искренне не понимал, как можно думать о прощении, когда речь идет о смерти. — За Ольгу. За то, что я сорвал его безупречный финал и подставился сам. — Ты ушел к ней без разрешения! — Влад сорвался на шепот, в котором смешались недоумение и странное, болезненное восхищение. — Рискнул всем ради... женщины? Зачем, Жан? Дешам облизал губы, чувствуя вкус пыли. — Я был ей нужен, — просто ответил он. — И потом... я врач. Я не имею права оставить того, кто нуждается в помощи. Даже если цена оказывается выше, чем ты мог предположить. — Я понял, — Влад на секунду замолчал, словно примеряя на себя этот анахроничный кодекс. — Клятва Гиппократа. — И это тоже. Пойдем.       Жан попытался шагнуть вперед, но ладонь Влада мягко, но твердо легла ему на грудь. — Тропинка здесь, доктор, — бережно взял его под руку уральский вампир, поворачивая в сторону от бурелома. — Пойдем. Раз ты так уверен, что тебя ждут... я помогу тебе дойти до дома. — Жан, значит и Аннушка тоже жива? Или только дед? — Вся семья. И если ты решил сдать нас Борису, то я не смогу тебе помешать. — Знал бы ты, как сильно я его ненавижу. Но пойти против его воли не могу. Против четверых я не смогу выстоять. И потом Эмили... — Мы успели познакомиться, — слабо улыбнулся Жан, вспоминая, как ему лихо заломили назад руку. Беспощадно, с хрустом, обречённого на смерть жалеть не пристало. — Ну тогда ты знаешь, что она главный боец. Остальные так, подай-принеси. Тагир, вообще, Робин Гуд хренов.       Влад до крови закусил губу. — Старый враг? — ради приличия спросил Жан. — Он убил моих родителей, когда ещё был человеком. И так заслужил право участвовать охоте. Они просто заблудились в лесу. Не хотели бежать. Это всё вышло не нарочно. — Сколько тебе было лет, когда ты остался сиротой? — Шесть. Я был в детском саду с Серафимой. Они бы никогда меня не бросили на ферме. — А мои погибли на гильотине. Я своими глазами видел их смерть. Сочувствую, mon cher ami, — постарался утешить Влада Жан.       Смоленский дом встретил Жана предсказуемой бурей. Едва переступив порог, Дешам боязливо поёжился, втягивая голову в плечи — инстинкт выживания рядом с Древним сработал быстрее, чем разум. И почти сразу пространство расколол грохочущий голос Кривича: — Калекой вернулся! Ах ты, ёж егозливый! — Дед не жалел связок, и в этом рыке Жан слышал почти человеческую боль. — И семью бросил, и Ольгу не спас!       Жан замер. Откуда-то сбоку, перебивая запах старой древесины, потянуло знакомым, резким одеколоном. Сережа? Жан затаил дыхание. Если что-то и могло оправдать его возвращение без Ольги, то только присутствие его второго обращенного.       Теперь маркиз Дешам принадлежал не только графине Воронцовой. Незримые, раскаленные нити крови, протянувшиеся от него к Барановскому в ту роковую ночь, пульсировали с новой, неодолимой силой. Эта связь была биологической, нерушимой. Жан с горьким удивлением почувствовал, как подобный канат, соединявший его с Ольгой, изменил свою природу. Она ведь тоже была его созданием. Его кровородной дочерью с того самого момента, как он обратил её в ванне в 1890-м. А Серж... Серж стал его сыном.       Заботясь о Барановском, Жан просто продолжал выполнять её последнюю волю. «Она просит — я делаю», — эта формула стала его законом на полтора столетия. И если Ольга просила спасти Сергея, Жан не имел права на сомнения.       Привязываться к живым — стариковская причуда, за которую он заплатил глазами. Ольга снова стала смертной, и Жан чувствовал, как его психика выстраивает глухую стену, блокируя мысли о её неизбежном конце. Живые на то и живут, чтобы умирать. Но его «мальчик» оставался здесь. Сейчас на первом месте был Барановский. Этот непутевый рокер, названный Ольгой «счастливчиком», теперь остро нуждался в опеке и наставничестве.       Жан медленно расправил плечи, стряхивая с себя дорожную пыль. Он был слеп, изломан, но он снова был отцом. Маркиз Дешам приготовился платить по счетам — ради своей семьи и ради того хрупкого мира, который он еще мог защитить во тьме.        — Сережа, — Жан постарался придать голосу мягкую, но непреклонную твердость, — теперь ты будешь жить с нами. Под присмотром. — Ага, щас! — из угла комнаты донесся резкий, прокуренный смешок Барановского. — Сам тут кисни в этом антиквариате. А я за Ольгой поеду.       Жан грустно, почти бесшумно засмеялся. Темнота перед глазами сделала его смех похожим на шелест сухой листвы. — Ты же слышал дедулю, mon fils. Сейчас ехать нельзя — это самоубийство. Нужно подготовиться. Нам нужен план, а не твоя гитара наперевес. — Правильно Оля говорила... — буркнул Сергей, и Жан почувствовал, как тот резко поднялся с табурета. — Что? Я не понимаю, Серж. Тебе что-то не нравится? — Дешам повел головой, пытаясь поймать направление звука. — Кровь из больницы я обеспечу. Дедуля рядом. Хранители прикроют... Что не так? — Бля... Вот я попал... — выдохнул Барановский.       Жан услышал тяжелый, намеренно громкий грохот ботинок Сергея по деревянным половицам. Тот явно направлялся к выходу. — Куда ты пошел, сорванец? — Жан выпрямился, и в его голосе прорезался металл наполеоновского офицера. — Немедленно вернись! Сиди спокойно, пока я с тобой разговариваю. Серж! — Да пошел ты, контуженный! — донеслось уже издалека. — Serge, reviens immédiatement et s’excuse. Je te l’ai dit, Serge?! — Жан не заметил, как перешел на крик и на родной язык, теряя самообладание. — Вернись и извинись сейчас же! — Va te faire foutre! — неожиданно чисто, с издевательским прононсом выплюнул Барановский из темноты коридора. — Так понятно, папаша?       Жан замер, пораженный. Гнев на мгновение уступил место профессиональному удивлению педагога. — Общение с Ольгой Анваровной не прошло даром, — пробормотал он, опуская плечи. — Произношение у тебя отличное, Серж.       Из глубины кухни донесся раздраженный лязг, а следом — глухой хлопок дверцы холодильника. — Так я и знал! Пусто! Да твою ж мать! — Серёжа в сердцах несколько раз ударил кулаком по никелированному боку агрегата. Гулкий металл отозвался во всем доме, как погребальный звон по их выдержке. — Кровь закончилась? Бывает, mon cher, — Жан тяжело вздохнул, поднимаясь с кресла. Его голос звучал ровно, почти обыденно, скрывая бурю внутри. — Подожди. Сейчас я съезжу в больницу и пополню запас. У меня там свои каналы.       Он уверенно сделал два шага к выходу, но мир без света коварен: Жан с размаху врезался бедром в острый угол дивана. Боль прошила тело, заставив его пошатнуться. Чтобы не упасть, Дешам был вынужден выставить руки вперед, ощупывая пустоту, как напуганное насекомое. Это выглядело унизительно, и Жан кожей чувствовал, как его былое величие осыпается пылью на паркет.       Рядом внезапно потянуло холодным сквозняком — Барановский переместился с вампирской скоростью. Жан ощутил на своем локте крепкую, горячую руку парня. — Пойдем уже, «доктор». Довезу, — буркнул Сергей. В его голосе злость мешалась с неохотной, почти стыдливой жалостью. — Merci, — Жан выпрямился, стараясь вернуть лицу бесстрастное выражение. — И запомни, Серёжа: при дедуле такие номера выкидывать не советую. Будешь ломать вещи в его доме — Кривич тебе голову проломит и глазом не моргнет. Скажет, что так и было, и Хранители ему слова не пикнут. — Жан, похер мне на твоего деда, — огрызнулся Барановский, ведя его к дверям. — Я вообще не вдупляю: как Оля с вами сто лет жила? В этом нафталине и вечном страхе? — Ну, как тебе сказать, Серж... — Жан позволил себе слабую, печальную улыбку, вспоминая их особняк и тени прошлого. — По-разному жила. Тебе этого всё равно не понять.       В стерильных коридорах больницы Жан чувствовал себя призраком. Забрав сумки с донорской кровью, он передал их Барановскому, чьи пальцы нетерпеливо барабанили по пластику. — Подожди в машине, — бросил Дешам, поправляя очки, которые теперь служили лишь маской. — Мне нужно к начмеду. Кажется, меня кто-то сдал. — В смысле «сдал»? — Сергей напрягся, вскинув голову. — Он просек, что ты... из наших? — Если бы, — Жан горько усмехнулся. — Тогда это был бы вопрос Хранителей, сухой и понятный. А здесь всё куда прозаичнее. Человеческая зависть, Серж. Иди.       Спустя полчаса, оформленный в бессрочный и неоплачиваемый отпуск, Жан вышел на больничное крыльцо. Мир встретил его привычной белесой пеленой и шумом проезжающих машин, но характерного рыка мотора Барановского нигде не было слышно.       «Сбежал», — констатировал Жан. Выругавшись — неслышно, одними губами, — он потащился домой пешком. Путь был неблизким, но монотонный стук подошв по асфальту помог привести мысли в ледяной порядок.       Серёжа был прав: делить одну крышу с Дедом Славой для него — чистая пытка. И Ольга никогда не была частью этого быта. Она лишь изредка оставалась на ночь, внося в их аскетичное логово запах дорогих сигарет и дух мятежа.       «Как она сейчас?» — мысль об Ольге пульсировала в висках. Наверняка спит, убаюканная качкой машины, и ребенок затих рядом. Что ждет их на ферме Бориса? Жан лихорадочно прикидывал варианты. Нужно вытрясти из Влада информацию: есть ли там связь? Хотя бы один телефонный звонок, чтобы услышать её дыхание...       А что потом? План деда... Жан остановился, вдыхая пыльный воздух окраины. Кого он обманывает? Ради графини Воронцовой дед Слава и пальцем не пошевелит. Все эти разговоры о «подготовке» и «стратегии» — обычные обецанки-цацанки, дураку радость. Барановский почуял это сразу своим звериным чутьем.       «Где же ты, мальчик мой?» — Жан замер, прислушиваясь к незримым нитям крови. Внутренний камертон молчал: Серж не кричал от боли, не звал на помощь. Значит, жив. Значит, просто сорвался с поводка.       Жан поправил лямку тяжелой сумки с кровью и зашагал дальше. Не стоит перегибать с опекой. В конце концов, Барановский — его сын, а сыновьям свойственно уходить из дома, когда отцовские советы начинают горчить на языке.             Шагая по знакомым улицам Смоленска, Жан невольно возвращался в свои первые дни после обращения. 1812 год, ледяная тишина лесов и дедовская «школа выживания». Кривич не церемонился: его методы воспитания новообращённых были первобытными, жестокими и часто — откровенно унизительными. Жан до сих пор помнил привкус того страха.       Ему самому в те дни отчаянно не хватало поддержки, простого человеческого доверия. И хотя сейчас Серж, этот непутевый рокер, заслуживал доброго пинка больше, чем кто-либо другой, Жан не мог и не хотел примерять на себя роль карающего меча. Он был врачом, а не палачом. Даже для собственного «сына», этого строптивого упыря молочного. — Где этот кретин? — негромко осведомился Жан-Клод, едва переступив порог кухни.       Внутренний навигатор сработал безукоризненно: ноги сами принесли его по исхоженному вдоль и поперек маршруту к старому семейному холодильнику. Этот белый железный зверь каждое утро жаждал своей порции кровавой дани.       Жан спиной почувствовал, как семья замерла. В воздухе разлилось тяжелое, липкое ожидание. Он ощущал их взгляды кожей — голодные, жадные, сверлящие затылок. Стоило Жану глухо признать, что сумки с кровью потеряны вместе с Барановским, как по комнате пронесся вздох разочарования, холодный, как сквозняк из склепа.       Злобно, по-звериному щелкнула челюсть воскрешенного Женька. Аннушка шумно и сурово сглотнула голодную слюну, не отводя глаз от пустых рук Жана. Дед Слава, впрочем, расстроился меньше всех. Он лишь крякнул и поспешил покинуть дом — с его древним ЖКТ голодать было вредно, а охотиться Кривич не разучился. Он всегда находил, с кого «слить» излишки, не дожидаясь милости от официальной медицины.       Жан тяжело опустился за стол. Он по очереди пожал ледяные руки своих родственников — этот ритуал единения сейчас казался почти бессмысленным. Сам он успел немного подкрепиться в больнице после операции, но чужой голод давил на него сильнее собственного.       В углу, в тени, Влад сохранял удивительное, почти пугающее спокойствие. Уральский гость словно выжидал, наблюдая за распадом этой маленькой смоленской империи.       — Влад, у нас открытая охота под запретом. Хранители вцепятся в горло при первой же возможности, — негромко предупредил Жан, вслушиваясь в тяжелое молчание собеседника. — Я уже понял. У нас на Урале с этим попроще — целая ферма к твоим услугам, никакой беготни по подворотням, — в голосе Влада проскользнула холодная гордость эффективного менеджера отсечения голов. — А куда пошли твои?       Жан кожей почувствовал его растущую нервозность. Кому понравится роль няньки при калеке? «Господи, неужели теперь так будет всегда? — тоскливая мысль обожгла сознание. — Бесполезный, немощный... балласт». На мгновение Жан позволил себе подумать о смерти. О том, что Борис мог закончить всё одним движением, и эта бесконечная белая пустота перед глазами наконец бы исчезла. — Дед меня в такие дела не посвящает, — пробормотал Жан, пытаясь направить взгляд туда, где, как ему казалось, стоял Влад. — Моё дело — медицина и кровь. Я снабженец, а не стратег. — А кто такой Андрей Петрович? — внезапно спросил Влад. — Ему Анна звонила. Прямо при мне.       Жан едва сдержал улыбку. Ну конечно! Хранители — вечная головная боль и вечная страховка Смоленска. — Это старая история, — мягко ответил он. — Он заправлял здесь ещё в девяностые. Теперь вернулся, пошел на повышение — стал главным Хранителем. Аннушка... скажем так, очень хорошо с ним знакома. Лично. — Я понял, — глухо отозвался Влад. В его мире личные связи с карательными органами не укладывались в схему. — Да брось, — Жан попытался приободрить его, — такова упырья жизнь. Пройдет лет тридцать, и она о нем даже не вспомнит. Время стирает всё, кроме жажды. Лучше отвези меня на ферму. — Жан, — Влад шагнул ближе, и его голос стал жестким, — ты там скорее потеряешь голову, чем вернёшь зрение. Это не прогулка в парк. — Я не могу гнить здесь, пока Ольга там, — пробормотал Жан, глядя слепыми глазами куда-то мимо Влада. — Слушай, Дешам... а где ты вообще Сергея потерял? Вы же вдвоем поехали. Куда делся этот твой... Серёжа?       Влад чувствовал, как остатки его логики рассыпаются. Сначала смоленское гнездо Святослава Вернидубовича казалось ему образцом дружбы и взаимовыручки. Но появление Барановского взорвало эту идиллию изнутри. Этот упырь молочный не признавал ни чинов, ни вековых правил. И для Влада, привыкшего к армейской дисциплине уральцев, это было не просто странно — это было опасно. — Наверное, он сбежал, — Жан мучительно покраснел, чувствуя, как стыд за Сержа жжет изнутри. — И... правильно сделал. Я бы на его месте поступил так же. — А почему ты остался? — тихо спросил Влад. — Из-за дедули. У нас с ним нерушимая, ментальная связь, — Жан горько усмехнулся в пустоту, и в этом смехе прозвучало эхо двухсотлетней давности. — Да и куда мне бежать? Кому я, кроме него, нужен в этой стране?       Жан замолчал, вдыхая пыльный воздух Смоленска, который за два века так и не стал ему родным. Он пришел сюда захватчиком, полковым лекарем Наполеона, и для этого мира навсегда остался «французиком», чужаком с чужими богами. Дед взял его в плен в заснеженном лесу 1812-го, вырвал из лап смерти и навечно привязал к себе — не только кровью, но и этим неслышным ментальным шепотом, который не давал Жану забыть, чей он и зачем здесь.       Двести лет он лечил смолян, латал их раны и принимал роды, потому что так велел его создатель. Но Жан не обманывался: московские кланы и Хранители всё еще чуяли на нем гарь пожара Москвы. В мире вампиров память не остывает, и 1812 год там всё еще дымился. Кому он нужен, слепой и беспомощный, если даже зрячим он был здесь лишь полезным инструментом на службе у Кривича? — У вас тут настоящая семья, Жан, — голос Влада звучал почти просительно. — Ты нужен своим обращенным. — Но я потерял Ольгу! — почти закричал Жан, и этот крик разорвал тишину кухни. — Навсегда! Её больше нет, наша кровная связь истлела, когда она стала человеком. А Серёжа... Серёжа знать меня не желает. Я не хочу его заставлять, не хочу тащить в этот дом. Я и сам теперь нахлебник. Слепой упырь, который не может даже охотиться.       Влад молча налил воды. Жан услышал звон стекла и осторожно коснулся пальцами холодных граней стакана. — Выпей. Тебе тяжело, — Влад на мгновение сжал его ладонь. — Я не представляю, что бы стало со мной на твоем месте. Но Борис может всё исправить. Мы заставим его вернуть тебе свет. За твоей спиной — вся твоя семья.       Жан сделал несколько глотков, ощущая, как вода остужает пылающее горло. Стало легче, но горечь никуда не ушла. — Спасибо, Влад. Вряд ли я заслуживаю заботы. Я ведь бросил Ольгу. Просто оставил её там... — Жан, ты вернешь зрение. А потом поможешь Ольге вернуться. Я помогу тебе, — Влад наклонился ближе. — Её ребенок не будет расти сиротой. — Пытаешься спасти его от собственной судьбы? — Жан «посмотрел» на него своими мертвыми глазами. — Влад, это благородно, но я не хочу, чтобы из-за меня пострадал кто-то еще. Я здесь чужой, понимаешь? Лишний. Отвези меня на ферму. Сдай Борису. А там... будь что будет.