Часть 3

      Никогда прежде Ольга Анваровна не чувствовала в себе такой яростной, почти первобытной силы. Прижимая к груди своего мальчика, она ощущала, как внутри закипает отчаянная решимость.       Нужно что-то придумать. Непременно, во что бы то ни стало, соткать план из воздуха и теней, чтобы больше никогда, ни на мгновение не разлучаться с этим крошечным теплым свертком.       Но реальность фермы Бориса оказалась беспощаднее её воли. Стоило ребенку уснуть, как его забрали. Каждая минута, проведенная без сына, обернулась для Ольги адской мукой, физической болью, разрывающей плоть. Она металась по камере, сбивая ногти о тяжелую дубовую дверь, но крики тонули в равнодушных каменных сводах, не оставляя даже эха. Отчаяние, тяжелое и липкое, навалилось на неё, лишая кислорода.       В подвале Хранителей у неё хотя бы был Жан. Его спокойствие, его невозмутимый французский прононс были её якорем. «Не стоило его отпускать...» — мелькнуло в голове, но тут же сменилось едким, трезвым расчетом. Какой теперь толк от француза? Ослепший, изломанный калека. Нет, о Жане нужно забыть. Но кто еще? Серёжа? Тот остался в Смоленске, и ему понадобилось три долгих месяца, чтобы просто найти её в родном городе. А здесь... за это время от неё не останется даже горстки пепла.       Ольга резко вытерла слезы ладонью. Хватит. Нужно надеяться только на себя. Смертная или нет, она всё еще графиня Воронцова. — Я помогу вам сбежать, — раздался вкрадчивый шепот Серафимы.       Дверь тихо скрипнула, и девчонка протянула Ольге ребенка. Графиня не слышала слов — в её ушах грохотал лишь ровный, быстрый ритм сердца младенца. Она схватила сына так крепко, словно пыталась спрятать его обратно внутри себя. — Пойдёмте скорее. Только не забудьте накидку. Ночи у нас на ферме холодные, до костей пробирает. — Куда ты меня ведёшь? — Ольга резко отпрянула, прижимаясь спиной к холодной стене и впиваясь взглядом в бледное, почти прозрачное лицо белобрысой девчонки. В этом месте даже спасение пахло ловушкой.             Серафима смотрела на младенца с нескрываемой, болезненной жалостью, её глаза покраснели от непролитых слез. — Вы мне не верите, я понимаю, — прошептала девчонка, заламывая пальцы. — Но Мила... Мила нам доверяла. Здесь не все такие, как Борис или Госпожа. Поверьте. — Мила? — Ольга вскинула подбородок, и в её взгляде застыли арктические льдинки. — Она мертва. Ты ведь знаешь об этом? Мы не смогли её спасти. Так что ты ничего мне не должна, — отстраненно-вежливо отрезала она, выстраивая между собой и этой внезапной благодетельницей невидимую стену.       В мире Ольги Анваровны за всё приходилось платить, а расплачиваться сейчас было нечем. — Иди, девочка. Я справлюсь сама. Мне не привыкать, — Ольга отвернулась, намереваясь закрыть дверь в свою «камеру».       Новое пристанище больше напоминало заброшенную кладовку, доверху забитую пыльными коробками. Узкую кровать для матери и младенца втиснули сюда каким-то чудом, словно подчеркивая: здесь им уготована участь старого хлама. Ольга понимала этот намек без слов. Пока ребенок представляет научный интерес, им позволят дышать. Но как только тайны гибрида будут исчерпаны, от чужаков избавятся с той же легкостью, с какой выбрасывают пустую тару.       Серафима вздрогнула и жалобно потянула Ольгу за рукав платья, не давая закрыть дверь. — Я знаю... знаю, что вся ваша семья погибла. Мне так жаль, — умоляющий тон уральской вампирши заставил графиню на мгновение замереть.       «Странные они здесь, на Урале», — подумала Ольга. Дикая смесь палачей и святых. Одни рубят головы без предупреждения, как тот же Борис, который всю дорогу мастерски разыгрывал роль джентльмена. Ольге до сих пор было тошно вспоминать тот холодный стол и занесенный над ней топор — за сто сорок лет она видела многое, но никогда её не приговаривали к казни, никогда не отправляли на плаху, как обычную преступницу.       А другие, вроде этой Серафимы, готовы были снизойти до «простых смертных», к числу которых теперь — по иронии судьбы и воле собственного сына — снова принадлежала графиня Воронцова.       Ольга замерла, и в её взгляде проскользнуло нечто похожее на интерес. Она стала слушать внимательнее, прижимая спящий сверток к груди. — Вы обязаны спасти его, — Серафима почти умоляла, её голос дрожал от искренности. — Дети, выросшие на этой ферме, сами со временем превращаются в чудовищ. Борис заставит его участвовать в загонной охоте, выпьет из него человечность до капли. Вы желаете ему такой судьбы? — Да ничего я не желаю! — Ольга раздраженно закатила глаза, возвращаясь к своей привычной маске надменности. — Меня, как обычно, никто не спрашивает. Вокруг одни предатели, только декорации меняются. — Ваш создатель... тот француз... он тоже погиб? — тихо спросила Серафима. — Кто? Жан? — Ольга заметно вздрогнула, и в её голосе прорезалась сталь. — Он-то как раз и сдал меня Борису со всеми потрохами. А эти, смоленские покойнички... пусть горят в аду. Держали меня в подвале, как племенную кобылу, всю беременность. Если бы не Серёжа... Это отец моего мальчика. Он вытащил меня, но он еще слишком слаб. Всего лишь упырь молочный, неоперившийся новообращённый. — Бедная вы моя! — Серафима всплеснула руками. — Я выведу вас из леса к шоссе. А там на попутках доберетесь до Златоуста. Женщине с младенцем на руках никто не откажет, увидите. Люди у нас отзывчивые.       Ольга задумчиво прикусила губу, нащупав кончиком языка острый край клыка — последнего напоминания о былом величии. Она внимательно посмотрела на девчонку: «А блондиночка-то с характером... Может, и впрямь будет толк?» — Хочешь помочь по-настоящему? — голос Ольги стал низким, надтреснутым. Она шагнула к Серафиме, впиваясь взглядом в её зрачки. — Обрати меня. Сделай снова вампиром.       Она ждала этого момента с замиранием сердца, заранее готовясь к знакомому страху в чужих глазах и неизбежному отказу. — Я не могу! — Серафима в ужасе отшатнулась, закрывая рот ладонью. — Это строжайше запрещено законом общины! К тому же... вы же умрете!       Ольга не сводила глаз с лица девчонки, хищно выискивая в ней слабину. Раз сама пришла, раз предложила помощь — пусть доводит дело до конца. — Не бойся, я всё сделаю сама. Он, — Ольга коротким кивком указала на спящий сверток, — нам не помешает. Просто дай мне своей крови. А о побеге поговорим потом. — Но если вы снова станете... такой, — Серафима в ужасе отпрянула, — у вас пропадет молоко! Ваш сын просто умрет от голода. — А без этого от голода умру я! — Ольга мертвой хваткой вцепилась в плечо девчонки. — Или от чего-нибудь еще. От чего теперь принято умирать? От пули? От топора Бориса?       Она видела, как Серафима дрожит, как оплакивает в душе каждую невинную жертву этой фермы. На этой жалости, на этом примитивном страхе смерти и нужно было играть. — Я хочу жить! — Ольга почти выкрикнула это в лицо вампирше. — Ты не можешь просто бросить меня в лесу, не оставив ни единого шанса! — В тайге, — поправила Серафима бесцветным голосом. — У нас здесь тайга. С медведями. — Brillant! — Ольга саркастично искривила губы. — Превосходно. Это что, такой изощренный способ самоубийства? Нет, милочка. Пока ты меня не обратишь, я и шагу не сделаю из этой клетки. — Я скоро вернусь, — Серафима кивнула и мгновенно, смазанной тенью, исчезла в коридоре.       У Ольги едва не отвисла челюсть от обжигающей зависти. Она сама больше так не умела. Скорость, сила, неуловимость — всё, что составляло её суть сто тридцать лет, испарилось.       «Неужели она не вернется? Неужели я перегнула палку?» — паника липким холодком пробежала по спине.       Она вернулась в глубину своей каморки. Перед глазами замелькали обрывки последних суток: мучительные роды, ласковый, баюкающий шепот Жана, первый крик её драгоценного мальчика... Тогда, в его руках, казалось, что выход найдется. Но здесь, среди озверевших тварей, упивающихся безнаказанностью, оставалось только одно — достойно встретить конец.       Как там делал её Жан-Клод в минуты самого лютого, черного отчаяния? Ольга медленно, превозмогая боль в теле, опустилась на колени. Сбиваясь и путаясь, она забормотала полузабытые слова молитвы, осеняя себя и спящего ребенка широким крестным знамением. Графиня Воронцова, некогда отрицавшая небеса, теперь вымаливала у них чудо. — Я всё устроила, — голос Серафимы заставил её вздрогнуть. Девчонка снова возникла на пороге, бледная и решительная. — Ты готова идти? — Да! — Ольга поднялась с колен, и в её глазах снова зажегся тот самый огонь, который когда-то покорил маркиза Дешама.

***

      В машине Жан пытался забыться сном — единственным способом заставить время течь быстрее. Влад вел машину безупречно, и они неслись по ночной трассе, пожирая километры без остановок. — Звонят, — коротко бросил Влад, нажимая кнопку громкой связи.       Жан резко распахнул глаза. Привычка, ставшая бессмысленной: ни лучика света, ни слабой тени не пробилось сквозь вязкую пелену. Мир оставался немым и белым. — Владик, это я, — в салоне раздался женский голос, искаженный помехами. — Нужно встретить человека с ребенком. На нашем месте. Это из новой партии... Поможешь? — Да. Скоро буду, — лаконично ответил Влад.       Связь оборвалась коротким гудком. Жан подался вперед, вслушиваясь в тишину. — Разве на ферме есть телефон? — он не пытался скрыть своего интереса. Любая зацепка сейчас была на вес золота. — Телефона нет, — Влад крутанул руль, входя в поворот. — Но спутниковая связь работает. Пользуемся в исключительных случаях. — Кто это был? — Друг. Я бы не хотел называть имен. Прости.       Между ними повисло неловкое, тяжелое молчание. Жан чувствовал, как Влад напряжен, как его пальцы сильнее сжимают обод руля. Наконец, уралец не выдержал: — Жан... а что на самом деле произошло с Ольгой? — Она... стала человеком, — голос Дешама дрогнул. — Не знаю, временно это или навсегда. Она ест обычную пищу, спит по ночам и полностью утратила дар. — Способность к гипнозу... — Влад хмыкнул, в его голосе послышалось искреннее удивление. — Это редкий талант. Даже у нас таких единицы.       В памяти Влада Ольга осталась той холодной хищницей, что без тени сомнения сдала им с Агатой беглянку Милу. Тогда дед Слава едва не проклял графиню, отлучив её от дома. На Урале за такое предательство лишают головы, не раздумывая, но в Смоленске нравы были непозволительно мягкими. К тому же у этой своенравной дамы всегда был заступник.       Жан коснулся губ слабой, грустной улыбкой, вспоминая былое величие своей «дочери». — Ольга могла внушать сложнейшие иллюзии, стирать память, переписывать прошлое... Она великая актриса, Влад. Просто невероятная женщина. — Дед, должно быть, гордится такой обращённой, — пробормотал Влад, не отрывая взгляда от дороги.       Жан медленно повернул голову на звук голоса, безошибочно угадывая направление. — Ольгу обратил я, — мягко поправил он. — И... мы венчались. Это было очень давно, в другой жизни. — Так вы любите друг друга, — Влад протянул это с пониманием человека, которому наконец-то предъявили недостающий фрагмент пазла. — Ну, теперь мне всё ясно. Так бы сразу и сказал. — Я так и сказал, — Жан обиженно поджал губы, уязвленный тем, что его чувства нуждались в дополнительных пояснениях. — А почему она тогда так обрадовалась вести о гибели вашей семьи? — Влад задал вопрос в лоб, без уральских церемоний. — Мне показалось, или Ольга, мягко говоря, недолюбливает деда Славу?       Жан замялся, чувствуя, как краска смущения заливает щеки. — Не стоит придавать большого значения её словам, Влад. У них... случаются определенные разногласия. Время от времени. Наверное, как и в любой большой семье, пережившей века. — Ну да... — хмыкнул Влад. — Нашу Госпожу у нас тоже мало кто любит. Стерва редкостная.       Жан внезапно закашлялся. От этого будничного «стерва» по спине пробежал холодок. Было страшно даже вообразить, в чьи лапы угодили Ольга и ребенок. На фоне уральских порядков проделки дедули, интриги Хранителей и даже Костик Бредихин вдруг показались детскими шалостями в песочнице. — А сколько лет вашей Госпоже? — вяло поинтересовался Жан, пытаясь оценить масштаб угрозы. — Она из Древних. Пятьсот лет, а может, и больше. — Хе-хе... — Жан издал короткий, сухой смешок. — Нашему дедуле давно перевалило за тысячу. Знаешь, когда ему было пять сотен, он тоже творил такую дичь, что кровь в жилах стыла. Недавно вот объявился его обращённый из тех времен. Мы голову ломали: что за беда? Почему он всю нашу семью под корень извести хочет? А оказалось — дедуля в восемнадцатом веке его любимую под топор отправил. А самого парня живьем похоронил. Так что у вашей Госпожи всё еще впереди. Глядишь, к тысячелетию тоже станет доброй бабушкой... Главное — вам до этого дожить.       Влад крепче сжал руль. Уралец явно нервничал, пытаясь разгадать сложную химию смоленской семьи. — Жан... а тебя самого давно обратили? — осторожно спросил он. — Достаточно, — отрезал Дешам. — Дед взял меня в плен в заснеженном лесу 1812-го. У вас на Урале практикуют такое... рекрутирование? — Откуда мне знать, что там практикуют, — с грустью пробормотал Влад. — Я всю жизнь на ферме, как в инкубаторе. Борис обратил меня недавно, а следом и Агату. Но Борису нужен был её дар, а не она сама.       Жан замер. Его внешнее спокойствие было лишь привычной маской врача. На самом деле внутри всё клокотало от боли и нежности. Отношения с Ольгой всегда были для него полем битвы. Он десятилетиями убеждал себя, что их близость — это грандиозный эксперимент, попытка вывести новый вид, найти способ зачатия гибрида. Он прикрывался латынью и формулами, чтобы скрыть простую и страшную истину: он любил эту женщину безумно, до самоотречения, до готовности вырвать собственные глаза, лишь бы она была жива. И вот Ольге удалось то, чего он не смог достичь в своих лабораториях. Словно в насмешку, она — та, кто никогда не желала детей, — сотворила чудо в постели со случайным мальчишкой-рокером. Случайное, хаотичное чудо, которое Жан теперь обязан был защитить любой ценой. — А почему тебя дед Слава маркизом кличет? — Влад прервал его мысли. — Наверное, потому, что я и есть маркиз Дешам, — Жан устало прикрыл слепые глаза. — Да, Москву тоже я сжег. Можешь записывать. — Да пофиг мне на Москву, — Влад прибавил газу. — Но получается, ты тоже из Древних? У них там, на ферме, мозги всмятку. Забыли, каково это — просто дышать и не бояться завтрашнего дня. — Я не забыл, — жестко возразил Жан. — Я каждый день в больнице вижу смерть. Я помню, как хрупок человек, Влад. Помню это каждую секунду. — Врачи тоже разные бывают... — пробормотал Влад, и в его голосе прорезался настоящий страх. — Я никогда не нарушал клятву Гиппократа! — вспылил Жан, но тут же осекся. Перед его внутренним взором возник образ «Профессора». — Подожди... Влад... Ты хочешь сказать, что в вашей общине есть и такие? Те, для кого жизнь — лишь материал?       Жан закашлялся, чувствуя, как ледяные тиски сжимают горло. — И Ольга... Ольга с сыном сейчас у них? У этого... урода? — Есть один такой, — глухо признал Влад. — Но мы сейчас затормозим у поворота. Я всё устроил. Мы вытащим их оттуда, Жан.             Влад мягко приткнул машину к обочине, гравий сухо хрустнул под колесами. — Сиди здесь. Я быстро, — бросил он Жану. — Сейчас приведу её.       Но Дешам, ведомый лихорадочным чутьем, уже рванул дверную ручку и выскочил на асфальт. Ветер с трассы ударил в лицо, принося запахи бензина и ночного леса. — Стой! Куда ты? Размотает фурой — и мокрого места не останется! — Влад перехватил француза за рукав пиджака, силой удерживая на месте.       Жан не собирался ждать ни секунды. Каждое мгновение промедления отзывалось в его мозгу тиканьем воображаемого скальпеля в руках уральского «Профессора». — Я иду с тобой, — отчеканил он, стряхивая руку Влада. — Ольге нужен врач. Немедленно. Где твоя аптечка? — Да в багажнике где-то валялась... — буркнул Влад, ошарашенный этим напором. — Ну так, чисто для ментов, если тормознут.       Жан медленно запустил руку во внутренний карман пиджака и извлек тонкую стеклянную ампулу. В слабом свете габаритных огней панацея блеснула холодным, неземным светом. — Влад, послушай меня внимательно, — Жан понизил голос, и в его интонациях прорезалась сталь хирурга. — Ты парень толковый, должен понять. Ольга теперь — человек. Обычная смертная женщина. Я ввел ей первую дозу сразу после родов, иначе она просто не вынесла бы этой дороги. Но у меня осталась еще одна. Последняя.       Жан разжал кулак, протягивая ампулу на ладони. Его слепые глаза были направлены куда-то поверх головы Влада, в пустоту. — Это для ребенка. Или для неё, если станет совсем худо. Возьми. Ты увидишь их первым. Обещай мне, если я не дойду или... если Борис нас настигнет, ты их спасёшь.       Влад слушал серьезно, почти не мигая. Слепой доктор внушал странное, необъяснимое доверие, но говорил вещи, которые в голове у молодого уральца укладывались с трудом. — Подожди, — Влад прищурился, разглядывая тусклый блеск стекла на ладони Жана. — Какая еще ампула? Одна и та же — и для взрослой женщины, и для младенца? У тебя это лекарство от всех болезней, что ли? Как в том анекдоте: разломил таблетку пополам, левая половина от головы, правая от сердца, главное — не перепутать.       Он коротко, нервно усмехнулся, пытаясь сбросить нарастающее напряжение. — О каком анекдоте ты говоришь? — Жан слегка наклонился, не понимая юмора. — Про военврача, — бросил Влад, внимательно следя за реакцией Дешама. — Откуда ты... — Жан замер, и его лицо на мгновение осветилось изнутри воспоминаниями о дыме сражений и стонах раненых под Бородино и в Севастополе, — Как ты догадался, что я полевой хирург?       Влад промолчал, лишь неопределенно пожал плечами. Это было в самой осанке Жана, в его манере отдавать распоряжения даже в полной темноте. — Насчет лекарства долго объяснять, Влад, — Жан снова подался вперед, настойчиво протягивая руку. — Просто поверь: это единственное, что может спасти Ольгу, если её человеческое сердце не выдержит. Пожалуйста, сохрани ампулу. Раз уж ты всё равно решил сдать меня Борису, лучше не рисковать жизнью матери и ребенка. Возьми её.       Жан стоял на обочине, беззащитный и прямой, предлагая врагу самое дорогое, что у него осталось. — Жан... — Влад отвел руку француза, осторожно смыкая его пальцы на стекле. — Спрячь. Может, еще обойдется. Ольге ведь помогли сбежать, понимаешь? Шанс есть. Бери свое лекарство и храни его сам. Ты врач, тебе и решать, когда колоть.       Уралец вдруг понял, что не сможет просто «сдать» этого человека. Не сейчас, когда за спиной дышала ночная тайга, а впереди, где-то в темноте у шоссе, их ждала женщина с младенцем на руках.

***

      Идти Ольга была готова хоть в тайгу, хоть на край света. И даже камни, впивающиеся в подошвы её обуви, не могли помешать. — Не плачь, мой хороший, — шептала она ребенку, довольно прижавшемуся к её груди, — Сейчас эта бессердечная женщина нас отведет в лес и бросит. Милый крошка, тебе страшно, но будь храбрым. Вокруг одни трусы. Только и думают, как сделать нам больнее. Но ты меня защитишь, мой мальчик.       Серафима вздохнула и с укором взглянула на Ольгу. — Бессердечная? Я рискую жизнью, помогая вам. — Ты бессмертна и ничем не рискуешь. Жадная, злая и жестокая старуха. Сколько тебе лет на самом деле?       В воздухе стоял запах хвои, а под ногами был плотный наст из осыпавшихся иголок. Где-то ухали совы, до Ольги даже долетел вой волков. В этом темном таёжном царстве она, как никогда, ощущала свою беспомощность. — У вас всё будет хорошо, — пообещала Серафима, пряча слёзы.       Ей меньше всего хотелось оставаться на ферме. Но бросить своих подопечных она не могла. Да и муж был слишком основательным и практичным человеком, чтобы всё поставить на карту и отправиться за счастьем в далёкие края. Здесь, на Урале, хоть и кровососы, но свои. Упыри, конечно, но другие разве не хуже? — Я понимаю, вы слишком много пережили, но теперь всё закончилось. Идите вперёд, к трассе. Вас встретят. А мне пора возвращаться.       Серафима помахала Ольге и ребенку на прощание и размылась в черную тень. — И где твой папа, когда он так нужен нам? — склонилась Ольга к младенцу, — Хоть бы Жан его нашел!