Часть 5

      Предрассветный туман лениво полз по склонам Таганая, стирая границы между небом и землей. Ольга элегантно расположилась на заднем сиденье, прижимая к себе безмятежного младенца. Бледность лица и темные круги под глазами лишь подчеркивали её обновленную, хищную красоту. Она вернулась в свою стихию, но тишина в салоне машины казалась ей зловещей. — Жан, — капризно позвала она, — что ты сделал с Серёжей? Почему он ушел?       Дешам, к которому вернулся его фирменный ироничный тон, едва заметно усмехнулся. Он поправил очки, скрывающие вечную тьму, и повернул голову к открытой дверце. Оттуда тянуло холодом и запахом сырой хвои. Сергей стоял там, на самой кромке обочины, глядя в сторону лесного массива, словно надеясь увидеть там свою прежнюю жизнь. — Милая моя, в чём на этот раз ты меня обвиняешь? — отозвался Жан. — Что ты ему наговорил? — недовольно спросила Ольга. — Он перестал улыбаться. Вышел из машины и стоит там... так печально. Совсем как ты. Ещё один рыцарь печального образа! Да что тут произошло, пока я была без сознания?       Жан понимающе вздохнул. Он знал то, чего Ольга в своем эгоизме не хотела замечать. — Оленька, — мягко произнес Жан, и в этом голосе отчетливо прозвучало: «Теперь твоя душенька довольна?» — Мальчику просто слишком много досталось за последние полгода. Он видел смерть чаще, чем ты — свои наряды. Сначала маньяк Шумилин, потом твои похороны, а теперь вот это... на моих и его руках. У него не было ста лет, чтобы нарастить кожу. Он выгорел, Ольга. До самого пепла. С тобой-то самой всё в порядке?       Жан знал ответ. Ольга вернула себе вечность, но её «счастливый мальчик» сломался. Сергей стоял на обочине, вглядываясь в хребты Таганая, и в его силуэте больше не было юношеской легкости — только та самая беспросветная, мудрая и пустая печаль, которую Ольга столько лет видела у Жана. Сорбоннский хирург оказался прав: спасая Ольгу, они окончательно превратили Сергея в еще одну тень её прошлого.       Ольга с тихим торжеством распахнула ворот накидки. На её ослепительно белой, вновь обретшей мраморную плотность коже не осталось и следа от недавнего багрового воспаления. Но когда младенец, почуяв родную стихию, снова выпустил крошечные клыки, она коротко, почти музыкально вскрикнула. — Что? Что случилось? Я ничего не вижу, скажи мне! — взмолился Жан, подаваясь на звук её голоса. — Он укусил меня... и всё тут же зажило. Слава всем богам, Жан, я снова вампир! — радостно провозгласила Воронцова. В её голосе не было и тени сочувствия к тем, кто только что вырывал её из лап смерти.       Жан облегченно, почти надрывно выдохнул. — Нам пора. Всё, уезжаем отсюда. Серж! Где Барановский?       Влад мягко взял Дешама под локоть, уводя в сторону от машины. — Он здесь, у самой дороги. Сергей, непривычно сгорбившись, курил одну сигарету за другой, жадно втягивая едкий дым дешевого табака. Жан шел на этот запах, осторожно ступая по гравию. — Тебя Ольга ждет, — мягко произнес он, остановившись в шаге от парня. — Надо ехать, mon cher. — Я не могу, — глухо отозвался Сергей, не оборачиваясь.       Жан нащупал его плечо и скользнул ладонью ниже, накрыв пальцы Барановского. — Руки дрожат? Это скоро пройдет. Ты теперь вампир, Серж, в тебе больше сил, чем ты можешь себе представить. — Я лицо её забыть не могу, — Сергей резко повернулся к Жану, и в его голосе прорезалось отчаяние. — Как она там... мертвая лежала. Серая какая-то. Жан, ты ведь тоже видел её смерть? Ну, тогда, в самый первый раз?       Дешам уныло кивнул. В его сознании, как в старом синематографе, на мгновение вспыхнула ванна, полная остывающей крови, и тот первобытный, ледяной ужас, который он испытал при виде безжизненного тела графини Воронцовой. — Со временем воспоминания выцветут, — попытался приободрить его Жан. — Станут не такими острыми. Время лечит даже нас. — Но ты-то не забыл! — горячо возразил Барановский, перехватывая руку доктора. — Ты ни на минуту не забыл за сто лет! Я только сейчас понял, Жан... Я ведь тоже мертвый. И Ольга умерла. И ты. Нас на самом деле нет. Мы просто тени, которые делают вид, что живут.       Жан промолчал. Ему нечего было возразить этому «мальчику», который за одну ночь постарел на целую вечность.       Жан не видел расширенных, безумных зрачков Барановского, но по прерывистому дыханию и едкому запаху адреналина в крови понял: парень на грани срыва. — Тихо-тихо-тихо, — Жан выставил ладонь, словно пытаясь нащупать опору в воздухе. — Мы все в какой-то степени живы. Просто теперь нам нужна чужая кровь. Но это всё равно жизнь, Серж, и её надо ценить. Даже в таком виде. — Я после Вешек чуть с ума не сошел! — взорвался Сергей, отшвыривая окурок. — А когда Ольгу нашел... Блядь... я не знал, каким богам молиться! Хотел со сцены уйти, бросить всё нахер. Думал, начнем с чистого листа, семья будет... Настоящая! Чтобы этот кошмар закончился. Но всё только хуже! Оля в Хранителя палит, ты зрение потерял... Как вы, вообще, так живете?!       Жан слушал этот крик, ощущая себя бесконечно старым и бесконечно одиноким. Его мир схлопнулся до звуков и запахов, превратив блестящего хирурга в беспомощную обузу. Но разум его оставался острым. — Ольга всегда была сильной женщиной, — мягко произнес он, подавляя собственную горечь. — Она радуется вновь обретенному бессмертию. И лучше всего, mon cher, успокойся и иди сейчас к ней.       Жан наклонился к самому уху Сергея и зашептал, обдавая его холодом своего дыхания: — Поверь моему опыту. Она тебя ждет. Тебе лучше всего удается успокаивать её... именно так. Иди, дай ей то, что она хочет. Мы с Владом пока погуляем, не будем вам мешать. — Ты чё?! — Барановский отшатнулся в священном ужасе. — Прямо здесь, что ль?! В машине?! — Она тебя ждет, — искушающе повторил Дешам, пряча за иронией глубокую, саднящую боль. Он сам больше не мог быть для неё любовником, только врачом, и этот добровольный отказ от прав мужа был его последней жертвой. — Вот еще! Я ей не мальчик по вызову! — возмутился Сергей, но в его голосе уже слышалась готовность подчиниться. — А говорил, что любишь... — поддел его Жан.       Сергей яростно растоптал окурок и, не оборачиваясь, зашагал к машине. Жан слышал, как хлопнула дверца, как заскрипели пружины сидений. Он остался стоять на месте, окруженный белесой пеленой. — Ну вот, правильно... чего горе горевать, — пробормотал он сам себе.       Он сделал неуверенный шаг вперед, пытаясь сориентироваться на шум шоссе, но коварный асфальт ушел из-под ног. Жан с грохотом сбил мусорный бак, едва не рухнув в дорожную пыль. — Жан, стой! — Влад вовремя подхватил его под локоть, не давая упасть. — Проклятье... Не думал, что так тяжело быть слепым, — тихо, почти неслышно произнес Дешам. В этом признании было всё: крах его карьеры, его мужской гордости, его привычного мира. — Надо дать ему палку, — донесся из машины ироничный, звенящий силой голос Ольги. В нем не было ни капли сочувствия — только холодное торжество существа, вернувшего себе всё. — Спасибо за заботу, дорогая, — пробормотал Жан.       Он повернулся на её голос, пытаясь по привычке встретиться с ней взглядом, но смотрел мимо — в пустое ночное небо, где для него больше не было звезд. Ольга досадливо поморщилась, поправляя складки накидки. Ей всегда льстило обожание Жана, она упивалась его влюбленными взглядами, читая в них подтверждение собственной исключительности. Но теперь, по прихоти Бориса, этот источник иссяк. Жан был лишен возможности оценить её обновленную красоту, и это раздражало графиню сильнее, чем пролитая кровь. «Бесполезный, — холодным змеиным шепотом отозвалось в её мыслях. — Он не смог защитить даже себя». Путь лежал в Смоленск, под крыло Святослава Вернидубовича. Только на этот раз Ольга не собиралась доверять свою жизнь и судьбу ребенка случаю. Ей нужна была армия. Своя собственная. — Как думаешь, Жан-Клод, — медово-сладким голосом протянула она, — дед разрешит обратить Хранителей? Чтобы и от них был какой-нибудь толк в хозяйстве? Нам ведь нужно защищаться от таких, как Борис. Жан страдальчески дернул головой, словно от физической боли. Латынь Сорбонны бессильно замерла на его губах. — У дедули были подобные попытки раньше, Ольга... — глухо отозвался он. — Но Хранителей он точно не отдаст. Это нарушит равновесие, которое он выстраивал веками. — Ладно, — легкомысленно бросила она, поглаживая щечку младенца. — Найду кого-нибудь другого. Подходящего. Серёжа мне поможет, правда, милый? — Это будет конец Смоленску, — пробормотал Дешам, и в его голосе прозвучало истинное отчаяние «рыцаря печального образа». — Даже представлять не хочу, какую кровавую баню устроят твои новорожденные упыри под предводительством Барановского. — Не беспокойся, Жан-Клод, — Ольга наклонилась к нему, обдав запахом свежей крови и холодного торжества. — Ты этого всё равно не увидишь. Эти слова, произнесенные почти нежно, ударили Жана сильнее, чем когти Бориса. Она не просто констатировала его слепоту — она вычеркнула его из своего будущего. С томным вздохом графиня вручила сверток с младенцем Сергею, закрепляя за ним статус главного защитника. — Серёженька, милый, скорее отвези нас домой! — защебетала она, усаживаясь в машину.       Барановский замер, глядя на всеми забытого Жана. Маркиз стоял на обочине, прямой и нелепый в своем одиночестве, пряча мертвые глаза за темными стеклами. Сергей судорожно вздохнул, чувствуя, как внутри ворочается тяжелая, свинцовая вина. — Жан... может, к нам сядешь? — неловко предложил он. — Поможешь Оле с ребенком, ты же врач... — Я лучше с Владом, — деликатно отказался Жан, поворачиваясь на звук голоса, но глядя куда-то сквозь Сергея. — Ольге сейчас нужнее твое внимание, Серж. А я... я только стесню вас своим присутствием. — Ну, как знаешь. Стоп! — Серёжа стальной хваткой поймал Дешама за рукав, не давая отойти к машине Влада. — Там какой-то пассажир. А Влад не дурак, решил запас в дорогу взять. Ничего такой мужик, крепкий... Может, Владик и с нами поделится?       Жан тревожно закрутил головой, пытаясь поймать звуки чужого присутствия. Слова Барановского о незнакомце отозвались внутри ледяным предчувствием. — Что за мужик? Где? Серж, опиши его! — Жан, в машину! Быстро! — Ольга, растеряв всё своё томное величие, яростно дернула Дешама за лацкан пиджака.       На мгновение лицо маркиза осветила печальная, почти светлая улыбка. — Я не могу отказать даме в такой настойчивой просьбе, — пробормотал он, поддаваясь её рывку. — Это Верховный вампир! — взвизгнула Ольга, когда свет фар выхватил из темноты массивную, широкоплечую фигуру. В её голосе прорезался животный ужас. — Фома Казимирович... Уральская община! Они нашли нас! Серёжа, быстрее, нажимай на газ!       Ольга сама прыгнула за руль, мотор взревел, наполняя ночной воздух едким дымом, но Барановский, вместо того чтобы прыгнуть в салон, упёрся мощными ладонями в капот, удерживая машину на месте. Его вампирское упрямство столкнулось с её паникой. — А как же Влад?! — проорал Сергей. — Мы его здесь бросим? Так нельзя! — Они убьют меня! Всех нас! — Ольга била ладонями по рулю, срываясь на истерику. — Ребенка заберут! Хочешь тоже слепым остаться, как этот?! Жан, ну скажи ты ему!       От этого «как этот» и откровенного ужаса в её голосе Жану стало физически плохо. Перед мысленным взором — четче, чем любая реальность — всплыли мучительные роды в сталинке и бесцеремонное, давящее присутствие Бориса. Больше этому не бывать. Никогда.       Если для того, чтобы Ольга и этот непутевый мальчишка с их «дофином» получили шанс доехать до Смоленска, нужно бросить на алтарь остатки его изломанной жизни — значит, так тому и быть. Маркиз Дешам закусил губу до крови, принимая свое последнее решение как офицера и врача. — Ольга права, Серж. Бегите! — Жан гордо расправил плечи, — Уходите прямо сейчас. А я останусь здесь. Помогу Владу отвлечь их. Всё равно вам от калеки в дороге никакого толка не будет. Только место занимаю. Пошел! Это приказ. — Жан, не буду я бегать. Нас четверо вампиров. С одним справимся как-нибудь, а потом все вместе поедем на ферму и заставим Бориса вернуть тебе зрение, — зашипел Серёжа.       Жан мысленно закатил глаза. Четверо? Это он и графиню в ряды сражающихся записал? В лучшие времена от Ольги и впрямь была польза, но сейчас, когда неясно, вернулся ли к ней гипноз, она была лишь хрупкой женщиной с младенцем на руках. Да и себя полноценной боевой единицей Жан мог назвать с большой натяжкой. — Серж, не дури, — отрезал Жан, и в его голосе прозвучала такая властная уверенность, что Барановский невольно замер. — Борис — это не Захар и не дедуля. Он тебе голову оторвёт и не поморщится. Ты нужен своему ребенку. И Ольге. А я и так слишком задержался на этом свете. Как говорили в старину, меня черти в пекле с фонарями заждались. Удачи вам, родные мои. Берегите друг друга.       Машина работала на холостых оборотах, наполняя воздух дрожью. Ольга подалась вперед, почти высунувшись из окна. В тусклом свете приборной панели её глаза сияли, полные непролитых слез. В этот миг для неё не существовало ни «счастливчика» Сергея, ни новорожденного сына — был только он. Её Жан. Единственный, кто прошел с ней через века, кто терпел её яд и лечил её раны. Её единственный мужчина. — Жан... — прошептала она, и этот звук заставил сердце Дешама пропустить удар. — Спасибо тебе за всё. За то, что не бросил... за то, что ты есть. Je t'aime très fort, mon amour...       Жан замер посреди шоссе. Эти слова, произнесенные с придыханием, на его родном французском, прорезали его внутреннюю тьму ярче любого солнца. Он почувствовал, как по лицу разливается блаженная, почти детская улыбка. Это была его высшая награда. Теперь он мог уйти спокойно — не как калека, а как победитель, как рыцарь, получивший благословение своей королевы. — Partez! — выкрикнул он, и в этом крике было не отчаяние, а торжество.       Маркиз Дешам протянул руку вперед и, схватив замешкавшегося Сергея за шиворот, одним рывком оттолкнул его, освобождая путь машине. Взвизгнули колеса, асфальт сплюнул гравий, и Ольга исчезла в ночи.       Жан остался один. Он облизал сухие губы, приготовился к броску. Клыки вылезли на полную длину, а слух обострился до предела. Может, он и был лишен зрения, но он всё еще был защитником этой женщины. Он ждал смерти, почти приветствуя её. Но вместо удара раздался оглушительный хруст дерева. Сосна преградила путь машине Ольги всего в паре сотен метров. — Ехали прямо, да попали в яму, — раздался сочный бас.       Жан напрягся, готовый вцепиться в горло любому, кто встанет на пути у Ольги. Но тут до него донесся спокойный, чуть ироничный голос Влада: — Жан, отставить. Фома Казимирович хочет поехать с нами в Смоленск.       Жан замер, пытаясь удержать спину ровно, как учили в Сорбонне, но чувствовал, как предательски подкашиваются колени. Он привык быть совершенным: накрахмаленные воротнички, запах дорогого мыла и антисептиков, гладко выбритое лицо — гигиена была его религией. Теперь же он ощущал кожей каждый слой дорожной пыли, колючие иголки, запутавшиеся в некогда холёных волосах, и липкую шероховатость двухдневной щетины.       Для врача и маркиза это было хуже смерти — это было публичным унижением, которое он даже не мог увидеть, чтобы исправить. Он стоял перед чужаком, как последний бродяга, и тишина вокруг него казалась ему оглушительным смехом судьбы. — С кем имею честь? — повторил Жан, машинально пытаясь разгладить лацкан грязного пиджака. Его рука наткнулась на пятно засохшей крови Ольги, и он вздрогнул.       Верховный вампир Урала, Фома Казимирович, молчал, оглядывая этого странного «французика». От Фомы разило речной водой и чешуей — запахом заядлого рыбака, который проводит вечность на берегу, глядя на поплавок. Для него чистота была вторична, а вот Жан в своем нынешнем виде вызывал у него лишь недоуменную жалость. — Фома Казимирович я, — прогудел бас, — Ты, лекарь, не ерепенься. Вижу, жизнь тебя пожевала да выплюнула. Очки-то поправь, съехали.       Жан дернулся, нащупал дужку очков и поправил их дрожащими пальцами. Ему хотелось провалиться сквозь асфальт. Ольга и Сергей бросили его здесь, на обочине, грязного и слепого, даже не подумав утереть ему лицо после той страшной ночи. Он был их щитом, их спасителем, а в итоге остался калекой, которому «надо дать палку». — Благодарю за... прямоту, — выдавил Жан, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я — маркиз Жан-Клод Дешам. Полевой хирург. Извините за мой вид... обстоятельства были сильнее манер. — Вижу, что сильнее, — Фома окинул Жана взглядом, в котором сквозило мужицкое, приземленное сострадание. — Я Фома Кожемяка. Смоленский я. Кривича обращенный. Нешто старик жив до сих пор?       Жан вздрогнул. Упоминание имени деда Славы в таком контексте — как о старом знакомом из прошлой жизни — выбило почву из-под ног. — Дедуля — самый Древний вампир России, — осторожно осведомился Жан, поправляя съехавшие очки. — Вы... давно знакомы? — Да с восемнадцатого века, — степенно прогудел Фома, и от него повеяло чем-то незыблемым, как гранитные скалы Урала. — А как он нашел каких-то недотыкомок и стал с ними валандаться, так я и утек. Не по душе они мне. Бредовые аль сбрендившие... Запамятовал, как их там кличут.       Жан грустно вздохнул. «Бредихины, — отозвалось в голове. — Наши Хранители». Значит, Фома был свидетелем самого начала того странного симбиоза, в котором Смоленск живет столетиями. — Хранители. Но «Договор» приходится соблюдать всем. — Да что договор! — Фома размашисто пригладил густые волосы. — Не по нраву мне пришлось, когда Святослав брата энтого охренителя в вампиры обратил. А потом ему же, извергу, голову оторвал. Ох и крутой нрав у него! А здесь... Бориска, щенок малолетний. И ста годков нет, а над людями мудрует, выродков плодит. Ты от его рук муки принял? А, болезный?       Жан молча покивал, чувствуя, как под слоем дорожной пыли на лице проступает горькая краска стыда. Его, сорбоннского доктора, назвали «болезным». — Эх, пиджачок-то весь изгваздал... В репьях, да в иголках. Тяжко тебе, слеподырому, придется, — сочувственно вздохнул Кожемяка, и вдруг его голос стал тише, вкрадчивее. — А может, бабу твою сдать Бориске? Он и глаза тебе вернет. И в Смоленск вдвоем уедем, чин по чину. Ну, решайся, Жан-Клод. И откуда ты такой только выискался на нашу голову? — В 1812 году из Франции пришел, — сухо ответил Жан, внутренне содрогаясь от предложения «сдать» Ольгу. — О! Татарин, значит, — удовлетворенно заключил Фома. — Европеец, — попытался уточнить Жан. — Ну, всё одно басурманин. Немчура, — махнул рукой Кожемяка. — Уверен, вы с дедулей легко найдете общий язык. — И вот, значит, как графинька с дитём ходу дала, так Бориска своих упырей подхватил и рванул вдогонку, — разглагольствовал Фома, с комфортом заполнив собой почти всё пространство в машине Влада. — Я ему покуда позвонил, присочинил, что вы в Челябинск путь держите. Пущай там пыль глотает. А хитро вы придумали — в другую сторону от дома забирать. — Это была сама судьба, — отозвался Жан, незряче уставившись в лобовое стекло. — А что же, кроме Бориса, больше никто за Ольгой не отправился? — А ты слушай, слушай, — Фома довольно крякнул. — Есть у нас стрыга заморская, Мия. Пожалел я её когда-то, дурак, а она хуже гадюки оказалась. Вот эта стрыга подкопченная со своим братцем Стефаном тоже на охоту кинулась. И осталась на ферме одна госпожа княгиня... неприкрытая. Серафима-то с купчиной к ней и нагрянули. Николя-то надысь голову оторвали, Бориска укатил... А дохтур у нас трусливый, забаррикадировался в больничке своей, думал — отсидится.       Жан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он представил этого запертого коллегу, слушающего шаги расправы в пустых коридорах. — Пришлось лярву старую в расход пустить, — степенно продолжал Кожемяка. — Ну и доктора заодно. Очень уж его народ невзлюбил. Видать, залечил кого не того.       Дешам нервно усмехнулся. Знакомо, слишком знакомо. Впрочем, судя по рассказам Влада, уральский «коллега» был не врачом, а вивисектором в белом халате, позорившим саму идею медицины. — И после этого... инцидента вы решили на ферме не оставаться? — поинтересовался Жан, пытаясь осознать, какая политическая буря бушует за их спинами. — Да пусть как хотят, так и банкуют, — махнул рукой Фома. — Купец теперь ферму держит, жена его за детьми ходит. Отшельница, та всегда смирно сидит, ей лишь бы не трогали. А вот ежели Борис да Мия со Стефаном вернутся — опять катавасия начнется. Начнут торговаться, бумажки подписывать, голосовать... Тьфу! Этого я наелся досыта.       Фома выразительно чиркнул ребром ладони по своей мощной шее. — Лучше к Кривичу, в Смоленск. Очень уж я по Днепру истосковался. Я же рыбак, Жан-Клод, а такой рыбалки, как на Днепре, нигде не сыскать. Соскучился я по большой воде — А если Борис нас снова побеспокоит? — Жан нахмурился, и в его голосе прорезалась привычная тревога. — Тоже сбежите, Фома Казимирович? — Вдвоем со Святославом против Бориски сдюжить можно, — уверенно прогудел Кожемяка. — Двое нас таких было у Свята: я и Клим. Бывало, глазом мигнем — и всех ворогов в стороны раскидаем.       Жан почувствовал, как внутри всё похолодело. Имя Клима отозвалось эхом недавнего февральского ужаса. — Клим больше не помощник, — скорбно произнес он. — Его казнили. Хранители... и дед. — А и пёс с ним! — неожиданно радостно отозвался Фома. — Шабутной он был всегда. Да нам и Влад подсобит, паренёк крепкий. А мелкотни разной у вас в Смоленске тоже, поди, хватает? — Новообращённые в основном, — Жан выпрямился, стараясь вернуть себе достоинство офицера. — Но я готов принять участие в бою. У меня глаз наметанный... То есть, был раньше... —       Дешам конфузливо замолчал. — Погоди горевать, милок, — Кожемяка похлопал его по плечу так, что Жан едва не сложился пополам. — Дай до дому доехать. Может, и твоему горю пособим. В Смоленске-то корни глубокие. — Дед уже предлагал... радикальный метод, — опасливо заявил Жан, вспоминая тяжелую руку Кривича. — Предлагал убрать глазные яблоки вовсе. Но я сомневаюсь, что это даст результат. — Узнаю Свята! — расхохотался Фома, и этот смех заставил стекла в машине мелко задрожать. — Рука у него жалости не знает, бьёт без промаха. Он же воин, он привык — что гниет, то отсекать. Сам-то он на травках да корешках собаку съел, но в живом мясе копаться не мастер. Потому он тебя в плен и взял тогда, в двенадцатом году — хирург ему был нужен, чтоб плоть латать. А тебе, «немчура», Знахарь нужен истинный.       Жан уныло вздохнул, не видя выхода. — Настоящие знахари в Смоленске перевелись еще до Наполеона. — Да вот он я, перед тобой стою, — степенно произнес Фома, и в его голосе вдруг исчезла мужицкая грубость. — Я не только шкуры мять да рыбу удить умею. Я в этих делах поболее Святослава смыслю. Авось и вылечим твою слепоту без дедовского топора       Перед самым Смоленском, когда в воздухе уже отчетливо запахло родной днепровской водой, машина сбавила ход. Фома попросил остановиться у неприметной опушки. Углубившись в чащу, уральский гость принялся собирать придорожное разнотравье, растирая стебли в своих огромных ладонях. — Вот тебе и очанка, и мокрица... — приговаривал он, возвращаясь к машине. — Я их сейчас в порошок растолку, заговор целебный наложу — и снимет твою хворь, как не бывало. Ступай сюда, Жанчик. — Народная медицина... — Дешам заносчиво вздернул подбородок, всё еще пряча пустые глаза за темными стеклами. — С тараканами и куриным навозом? Вы уверены, Фома Казимирович, что стоит так утруждаться ради безнадежного случая? — Травки лечат, и руки человечьи тоже целебные, ежели знать, как приложить, — Фома подошел вплотную, и от него пахнуло не рыбой, а живой, разогретой солнцем землей. — Не боись, терять тебе уже нечего. Давай, отворю твои очи.       Он осторожно снял с Жана очки. Истертая в пыль трава легла на веки маркиза прохладным компрессом. Фома мягко провел шершавыми пальцами по надбровным дугам, и Жану показалось, что по лицу пробежал электрический разряд. Кожемяка зашептал на старорусском — гулко, утробно. Троян... Хорс... Жива... Даждьбог... Эти имена Жан слышал от деда Славы сотни раз, но считал их лишь старческим брюзжанием о «славных временах».       А потом в глаза Жана брызнул солнечный свет. Ослепительный, невозможный. Белая муть, застилавшая мир, начала оседать хлопьями, как туман под ветром. Сквозь слезы Маркиз увидел облака, стремительно бегущие по лазурному небу, и сочные зеленые кроны, качающиеся над головой.       Прямо перед ним стоял широкоплечий мужчина в простой летней куртке. Он смотрел на Жана с добродушной, понимающей усмешкой. — О... благодарю вас! — выдохнул Жан. Громкое «мерси» застряло в горле, уступив место искреннему почтению. Он низко, по-французски изящно, склонился перед Кожемякой.        Жан медленно повернул голову к машине. Ольга стояла у дверцы, залитая золотистым сиянием. В этот миг для Жана исчезла коварная графиня — перед ним, на фоне суровых сосен, возникла Мадонна с младенцем, сошедшая с полотен Сорбонны. Она прижимала к себе сверток, и в её позе было столько величественного покоя, что Жан невольно затаил дыхание.       Ольга ответила ему долгим, влюбленным взглядом. — Жан... — прошептала она. — Ты видишь? Ты правда видишь нас? — Вижу, — выдохнул Дешам. — Вижу, как ты прекрасна, душа моя. Никакая вечность не стоит того, как ты выглядишь сейчас. Ты — само совершенство.       Ольга растроганно улыбнулась, и эта улыбка была адресована только ему — её рыцарю. Но тут её взгляд скользнул в сторону, и Жан, проследив за ним, увидел третьего мальчика.       Сергей стоял чуть поодаль, на самой кромке асфальта. Он так и не бросил свою сигарету; дым тонкой струйкой поднимался к верхушкам деревьев. Барановский смотрел на это чудо исцеления без восторгов, с той самой мудрой и пустой печалью, которая теперь роднила его с Жаном. Он был тем, кто нашел её в подвале, кто лишил её жизни, помогая Жану подарить ей вечность. Он был отцом этого ребенка, но сейчас, в свете прозрения Жана, он казался лишь тенью на фоне их вековой связи. — Серёжа... — позвала Ольга, протягивая ему свободную руку.       Барановский вздрогнул, словно очнувшись, подошел и неловко коснулся её пальцев. Жан не отстранился. Напротив, он положил руку на плечо Сергея, признавая их общее право на эту женщину и на этого ребенка. — Теперь я вижу всё, что мне нужно, — негромко произнес Жан. — Ты жива, ты рядом, и наши... твои мальчики в безопасности.       Младенец в этот момент завозился в пелёнках и вдруг потянулся крошечной ручкой сразу к двоим — к Жану и к Сергею. Словно этот маленький «дофин» уже тогда понимал: его жизнь — это результат их общего безумия, их общей любви и их общего преступления против смерти. — Вот и добре, — пробасил Фома Казимирович, прерывая затянувшуюся паузу. — Три богатыря при одной княгине. А теперь — к Святославу. Хватит Днепру без хозяев скучать.        P.S.       Тени в смоленском саду ложились длинными, прохладными полосами. Графиня Воронцова сидела в плетеном кресле, безупречная и недосягаемая, как сто лет назад. Рядом, в мерно раскачивающемся гамаке, заложив руки за голову, лежал Жан. — Жан, — голос Ольги прозвучал лениво, но в нем слышался опасный металл. — А почему ты не сделал мне укол панацеи на трассе? У тебя ведь оставалась последняя доза. Влад вчера проговорился.       На лице Жан-Клода отразилось мимолетное страдание, сменившееся его привычной маской спокойствия. — Это был стратегический резерв, Ольга. Я не имел права рисковать. Случись что непоправимое — и у нас не осталось бы шансов. — А почему ты не дал Серёже меня обратить? — она насмешливо выпятила губы, глядя на него сквозь прищуренные веки. — Он слишком поторопился, — мягко запротестовал Жан. — Его кровь была слаба, а твой иммунитет — слишком агрессивен. То, что она не подействовала — чистая биологическая случайность. — Какой же ты врун, Жан-Клод... — Ольга покачала головой. — «Случайно»... Жаль, что ты не обратил меня сразу после родов, там, в Смоленске. — Я просто не успел, — вздохнул он. — Борис действовал быстро. А если бы ты умерла на глазах у его головорезов, они бы прикончили меня на месте и забрали нашего... твоего мальчика. Я должен был сохранить тебе жизнь любой ценой.       Ольга замолчала, разглядывая свои идеальные ногти. А затем резко перевела взгляд на Жана: — А теперь скажи мне самое главное. Зачем ты на самом деле поехал за мной на Урал? Только честно. — Я хотел заставить Бориса вернуть мне зрение, — быстро, почти заученно ответил он. — Да неужели? — Ольга горько усмехнулась. — И поэтому ты остался на дороге прикрывать нас с Серёжей? И уехал в Смоленск, вообще позабыв о Борисе и его возможностях? Опять ты всё врешь, маркиз.       Жан замер. Ирония сползла с его лица. Он медленно поднялся с гамака и опустился перед Ольгой на одно колено — прямо на траву, не заботясь о чистоте брюк. Он взял её руку в свою, и на этот раз его взгляд был прямым и обезоруживающим. — Оленька... а теперь я тебя спрошу. Там, на шоссе, когда ты думала, что мы расстаемся навсегда... Ты сказала, что любишь меня. Это было всерьез? Или просто реквием по уходящему доктору? — Какая разница... — Ольга попыталась отвернуться, но Жан не отпускал её ладонь.       Она невольно посмотрела в его ясные, живые глаза. И тут же пожалела об этом. «Умеет же этот француз очаровывать... — пронеслось в голове. — Ну и как тут устоять? Как ненавидеть его за эту правильность?»       Ольга медленно, почти робко, протянула руку и нежно разгладила воротник его рубашки. Пауза затянулась, превращаясь в густую патоку летнего вечера, пока влюбленные боялись нарушить молчание, не отрывая взгляда друг от друга. — Я хочу сделать тебе предложение... Ты выйдешь за меня, Ольга? Снова? — Опять на те же грабли? — она насмешливо вскинула бровь, хотя внутри всё сладко замерло. — Ты окончательно лишился рассудка вместе со зрением, Жан-Клод! Тебе мало было прошлого раза? Или 1939 года, когда ты так легко оставил меня одну?       Жан даже не дрогнул. На его лице не отразилось ни тени раскаяния. — В тридцать девятом так было надо, Ольга. Для твоего же спасения. И вины я не чувствую, — отчеканил он, — Но времена изменились. Теперь я тебя никуда не отпущу. Слышишь? Даже не надейся. Я слишком дорого заплатил за право снова тебя видеть. Пришло время воскресить наш брак, раз уж мы оба так удачно воскресли сами. — Ну а что? — Маркиз безмятежно пожал плечами. — Серж всё равно сейчас развлекается на Урале. Судя по донесениям Влада, в ближайшую сотню лет он возвращаться в наши скучные края не планировал. Ему там... физиологически комфортно.       Ольга картинно закатила глаза, вспомнив о порывистом Барановском, но из чистого упрямства возразила: — Жан, он молодой мужчина... Ему нужно движение. Жизнь. — Помню, помню, — тонко улыбнулся Дешам, и в его глазах блеснул старый цинизм. — Как ты изволила выразиться, «ему надо трахаться». Жаль, что я ни разу не слышал от тебя этого плебейского глагола за все годы нашего первого брака. Видимо, я был слишком занят твоим воспитанием. — И не услышишь, — кокетливо отрезала Ольга.       Она привыкла, что Жан — её частная собственность. Её взгляд переместился на лужайку. Там, в тени старой яблони, подросший мальчик графини увлеченно играл с деревянным поездом. Ребенок сосредоточенно передвигал вагончики, и игрушка сама собой, повинуясь воле маленького телекинетика, плавно вставала на рельсы.       Жан следил за ней взглядом, и в его голове привычно закрутились тысячи вопросов. Он смотрел на Ольгу — на её полуулыбку, на этот лукавый блеск в глазах — и вдруг с пугающей ясностью осознал: он никогда не поймет, что происходит в этой очаровательной голове. За сто сорок лет он изучил каждый нерв её тела, каждую ноту её голоса, но её душа оставалась для него запертой шкатулкой с секретом. Она могла искренне плакать на шоссе, признаваясь в любви, и через час язвительно шутить над его слепотой. Она могла ненавидеть его за развод и при этом годами искать встречи.       И это было прекрасно. Жан понял, что готов потратить еще не одну вечность, пытаясь разгадать эту загадку. Если бы Ольга стала предсказуемой, он бы просто перестал дышать.       Жан медленно извлек из кармана тяжелое кольцо. Золото тускло блеснуло на солнце. — Старинное... Это дедуля тебе раздобыл? — Ольга завороженно провела пальчиком по древнему металлу. — Да... кольцо Святослава Кривича. Ну так что? Ты согласна стать его владелицей?       Ольга усмехнулась, чувствуя, как тяжелый металл ложится на её палец. Она притянула Жана к себе за лацканы, заглядывая в его светлые глаза. — Хорошо. Я снова буду твоей, мой невозможный... мой любимый мальчик. — Душа моя, ангел мой... — выдохнул Жан, прижимаясь губами к её руке. — Теперь ты под моим присмотром. Навсегда.