Часть 4

      Сергей резко ударил по тормозам и выскочил из машины. Ночной воздух Урала был колючим и плотным. Вдалеке, подсвеченные равнодушной луной, вырисовывались строгие, зазубренные хребты Таганая. Где-то там, если верить сбивчивым рассказам Влада, притаилась ферма.       Внезапно в голове Барановского, словно на битом пиксельном мониторе, вспыхнула картинка: исполинские сосны, крошечная поляна в непроглядной чаще, а затем — лицо Ольги, осунувшееся, бледное. Её шепот просочился в его сознание, обжигая холодом: — Где же твой папа?..       Видение оборвалось так же резко, как и возникло. — Я здесь! Я приехал за вами! Оля! Олечка! — закричал Сергей, срывая голос в безмолвную лесную пасть.       Повинуясь инстинкту, который был древнее его новой жизни, он бросился вперед. Сердце молодого вампира колотилось в ребра, как пойманная птица. Ускорившись до предела, когда мир превращается в смазанные полосы, Сергей вклинился в чащу. Вместо привычных, светлых смоленских березок его окружили мрачные великаны — уральские сосны, чьи лапы смыкались над головой, отсекая небо. Влажная земля, усыпанная колкой хвоей, пружинила под ногами. Сквозь густой смолистый аромат он вдруг почуял её. Кровь. Живой, пульсирующий человек был совсем рядом. — Серёжа...       За стеной колючих ветвей возник хрупкий силуэт. Ольга стояла, прижимая к себе младенца, и тревожно озиралась, пытаясь угадать дорогу в этом лабиринте. Она выглядела потерянной — маленькая смертная женщина, лишенная скорости, гипноза и четкого вампирского зрения. — Как ты нас нашел? — выдохнула она, и в этом вопросе неверие сражалось с отчаянной, почти детской надеждой.       В голове Ольги, вопреки ужасу погони, привычно и четко сработал инстинкт графини: прическа безнадежно растрепана, лицо наверняка осунулось и отекло после бесконечной дороги.             «Слава Богу, здесь темно, — мелькнула лихорадочная мысль. — Ночь спрячет всё, что может выдать мой возраст. Он должен видеть меня прежней». — Я не знаю как... — забормотал Сергей, его голос дрожал от избытка чувств. — Просто увидел тебя. Услышал. Картинка в башке всплыла — и всё.       Он шагнул вперед и сгреб её в тяжелые, медвежьи объятия, вкладывая в них всю свою вампирскую мощь и человеческое облегчение. Ольга вскрикнула — грудь, налившуюся молоком, словно опалило каленым железом. Резкая, режущая боль заставила её согнуться. — Оля?! — Сергей испуганно отпрянул, не понимая, что сделал не так. — Оля, что с тобой? — Осторожнее... раздавишь, — прошипела она сквозь зубы, пытаясь унять пульсирующую боль. — Познакомься лучше... со своим сыном.       Дрожащими руками Ольга передала теплый, сопящий сверток Сергею. Она поглубже натянула капюшон, пряча лицо в тени шерстяной накидки — не столько от холода, сколько от его слишком пронзительного, обновленного зрения. В эту минуту она была готова признать его отцом, защитником, героем — кем угодно, лишь бы он не заметил, как сильно время и материнство начали брать над ней верх. — Сын! — потрясенно выдохнул Сергей, бережно, словно хрустальный кубок, прижимая сверток к груди. — Олечка... я даже не знаю, за что мне такое везенье. Я так тебя люблю... вас люблю!       Он снова потянулся к ней, ища тепла и подтверждения своего триумфа, но Ольга резко, почти испуганно отпрянула назад, в тень вековых сосен. — Ты один? — её голос прозвучал сухо, как треск сухой ветки. — Где Жан? — В Смоленске остался, — Сергей брезгливо фыркнул, и в этом звуке прорезалась вся его неприятельская ревность к «докторишке». — Достал он меня, сил нет. Всё, Оль, забудь. Поехали домой, машина тут, за бугром.       Барановский легко, почти не касаясь земли, зашагал по кочкам и спутанным корням. Ольга, стиснув зубы, пыталась поспеть за его пружинистым шагом, но мир перед её глазами плыл и качался. Она шла почти вслепую, спотыкаясь там, где он перелетал, и задыхаясь от каждого вдоха холодного таёжного воздуха.       Когда они наконец добрались до обочины, Ольга буквально рухнула на заднее сиденье, не заботясь о складках платья. Низ живота стянуло раскаленным обручем, а в израненной, прокушенной младенцем груди что-то пульсировало, словно запущенный часовой механизм бомбы. — Вода... есть? — взмолилась она, чувствуя, как язык прилипает к нёбу. — Да, валялась где-то... — Сергей завозился, обшаривая салон, и наконец выудил недопитую пластиковую бутылку. — Трубочки нет, извини, — он дурашливо усмехнулся, пытаясь вернуть их в атмосферу легкомысленного флирта.       Ольга неожиданно для самой себя коротко рассмеялась. Этот смех, надрывный и горький, был единственным, что помогало ей не закричать от боли. Она жадно припала к горлышку, понимая: её «счастливый мальчик» даже не догадывается, что его «везение» оплачено её медленным угасанием.       Сделав несколько жадных глотков, графиня стала лить воду себе на грудь. — Что это у тебя? — Сережа показал на покрасневший след от клычков новорожденного. — Наш мальчик кусается, — объяснила Ольга. — Да ты вся горишь! Оль, у тебя температура? — Немного лихорадит. Я уже и не помню, когда это было последний раз. Наверное надо, чтобы ребенок выпил молоко.       И в самом деле, стоило начать кормить, как стало легче. Из другой груди показались мутно-белые капли, тут же впитываясь в кружево платья. Серёжа вдыхал аромат сладкого материнского молока, запах крови и чего-то особенного, присущего только Ольге. — Он прекрасен, — нежно прошептал молодой рокер.       Глаза Барановского горели восторгом. И Ольга растроганно улыбнулась. Неужели она всё ещё может вызывать такую любовь? Слабое человеческое тело нещадно болело, но это того стоило. Серёжа сумеет оценить её жертву. Этот ребенок был залогом их любви. И на этот раз ничто не разрушит этот союз.       Ольга почему-то подумала, что если бы это был ребенок Жана, то француз никогда не посмел бы оставить её в одиночестве. Не было бы развода и других унижений, которым Жан постоянно её подвергал. О, мерзкий докторишка! Как хорошо, что он остался в прошлом. Видно сама судьба свела её с Серёжей. — Без тебя никогда ничего этого не было бы. Ты самый невероятный мужчина в моей жизни, — Ольга нежно пожала ладонь Барановского. — Серёжа, ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти, — Ольга вцепилась в его плечо, и её ногти больно впились в ткань куртки. — Но теперь всё позади. Ты ведь сделаешь меня... такой, как раньше? Прямо сейчас, мой хороший?       Сергей замер. Его взгляд метался от её тонких, дрожащих пальцев к младенцу, жадно сосущему молоко, и, наконец, остановился на глазах Ольги. В них больше не было мудрости профессора или нежности матери — только выжигающий, сухой голод по утраченной силе.       Мысль об обращении ввела Барановского в ступор. Он помнил, как это сделал Жан: быстро, почти буднично, прямо на обочине дороги. Капля крови в рот — и Дешам просто исчез в темноте. Но был один нюанс, который Сергей не мог игнорировать: в тот момент он уже был мертв, сраженный ударом кинжала. Жан не убивал его — он воскрешал. — Оль, ты же... живая, — пробормотал он, и в его голосе прорезался страх. — Как я могу тебя обратить? — Очень просто! — Ольга сорвалась на визг, и в этот миг от её былого очарования не осталось и следа. Лицо исказилось, превратившись в маску хищной птицы. — Ты убьешь меня! Убьешь и тут же дашь свою кровь! — У меня нет ножа, — Сергей попятился к дверце машины. — И «макаров»... он там остался, на концерте. Оль, я не могу. — Машиной сбей! — выкрикнула она, подаваясь вперед. — Разгонись и вдарь по мне! — Я не буду... Зачем? — Барановский почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Тебе же больно будет, Оля. Настоящая боль. Смертельная. — Потерплю! — она заметалась по тесному салону, как пойманный зверь. — Делай что угодно! Немедленно! Ты обещал!       Но Ольга Анваровна напрасно взывала к совести новообращенного. Сергей, этот «счастливый мальчик», не был готов стать палачом для той, кого боготворил.       Тяжелая ответственность за чужую смерть — настоящую, физическую смерть — раздавила его. Он попятился прочь от машины, норовя раствориться в спасительной ночной мгле. — Серёжа! Куда ты?! Вернись! — Ольга выскочила вслед за ним, прижимая ребенка к груди. — Не бросай нас здесь — Я сейчас, угу, — пробормотал Барановский, исчезая между деревьями.       Влад медленно шел по кромке леса, сканируя взглядом примятую траву. — Она точно была здесь, Жан. Вот следы. Каблуки глубоко ушли в сырую землю. — И где же она? — голос Дешама дрогнул от нетерпения. — Её кто-то встретил. Вижу отпечатки тяжелых ботинок. Повезло, что почва еще держит форму. Она ушла с ним. — Не удивлен, — Жан горько усмехнулся в пустоту. — Это так на неё похоже. Ускользать в последний момент.       Влад двинулся по следу, осторожно придерживая Жана за локоть. — Нужно было взять аптечку, я же говорил! — Дешам не находил себе места. — Надо было взять теплые вещи, здесь слишком холодно. — Ночью в лесу по-другому не бывает. Мы выходим к шоссе, — коротко бросил уралец. — Если их ждала машина, мы опоздали, — Жан поправил очки, за которыми прятал свою тьму. — Мы их найдем, — невозмутимо отозвался Влад. — Уральский след не остывает так быстро.       Внезапно в кармане Жана завибрировал телефон. — Минуту, mon ami. Мне звонят. Влад замер, наблюдая, как Жан чуткими пальцами нащупывает экран, уверенным жестом смахивает в сторону и подносит трубку к уху. — Слушаю! — Жан, это я! — голос Барановского в динамике звучал сбивчиво, на грани истерики. — Серж? Почему ты молчал?! — Жан едва сдержал гнев. — С тобой всё в порядке? Где ты, черт тебя дери? — На Урале... Я нашел их, Жан. Ольгу и сына. Жан, послушай... — Опять? — Дешам нахмурился. — Спасать тебя из передряг становится нашей семейной традицией. Где вы сейчас? — В машине. Жан... как думаешь, я смогу её обратить? Ей совсем хреново, понимаешь? Она до Смоленска не дотянет... — Ты — не сможешь! — отчеканил Жан, и в его голосе прорезалась сталь военно-полевого хирурга. — Только не сейчас, когда её биология перестроилась. Слышишь меня? Даже не смей! У Ольги мог выработаться иммунитет на твою слабую кровь. Нужна концентрация, нужна сила Древних, иначе ты просто убьешь её окончательно. Ничего не предпринимай! Жди нас с Владом.       Жан резко засунул телефон в карман. Его лицо, обычно бледное, теперь казалось высеченным из серого камня. Ярость хирурга смешивалась с холодным, расчетливым страхом исследователя. — Только подумать! Без году неделя в гробу, а обращать собрался, упырь молочный! — он почти выплюнул эти слова в сторону Влада. — Влад, быстрее!       Жан чувствовал, как внутри него разворачивается карта биологической катастрофы. Сергей, опьяненный своей новой силой, видел в обращении лишь простую магию — каплю крови на губы, и всё. Он не понимал, что Ольга — уникальный медицинский парадокс. Она не просто «стала человеком», она переболела вампиризмом. Её организм, мобилизованный беременностью, распознал вирус в крови как врага и уничтожил его, выработав своего рода «прививку» от вечности.       Теперь её тело — это крепость с закрытыми воротами. Влить в неё слабую, неокрепшую кровь Барановского означало спровоцировать цитокиновый шторм такой силы, что Ольга сгорит за считанные минуты. Чтобы пробить этот иммунный щит, нужна была мощь Первородных, концентрат силы Древних, а не жиденький суррогат вчерашнего третьекурсника. — Он убьет её, Влад, — прошептал Жан, спотыкаясь о корни, но не замедляя шага. — Его кровь для неё теперь — не спасение, а яд. Организм вышвырнет её, как чужеродный белок, и сердце просто разорвется.       Жан кусал губы, проклиная свою слепоту. Он был врачом и знал: второй шанс на бессмертие дается еще реже, чем первый. И уж точно не руками мальчишки, который возомнил себя богом, едва научившись показывать клыки. — Да уже пришли, — тихо ответил Влад. — Машина на обочине — Сергей, ты почему на звонки не отвечал? — Влад шагнул к Барановскому, и его голос прозвучал как низкий рык перед прыжком. — Занят был, отвали! — огрызнулся Серёжа, не чувствуя опасности. — Ай! Урод клыкастый... — вскрикнул он, когда Влад молниеносно вцепился ему в шею.       Барановский рухнул на придорожную траву. В ночной тишине отчетливо раздалось яростное шипение и влажные, чавкающие звуки — уралец преподал новообращенному урок иерархии в самой доходчивой форме. — Что у вас происходит?! — Жан резко обернулся на звук борьбы, беспомощно водя головой из стороны в сторону. Его чуткий слух фиксировал каждое движение, но отсутствие картинки сводило с ума. — Извини, Жан-Клод, — Влад поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Пришлось поучить вместо тебя. Чтобы берега не путал. — Ну зачем?! — Жан болезненно поморщился. — Серж, ты цел? — Да я его только прикусил слегка, для острастки, — оправдывался Влад, отпуская обмякшую жертву. — Прости, я не знал, что у вас тут такие нежности в ходу. — В следующий раз воздержись, — отрезал Жан, выпрямляясь. — Мы все здесь не люди. К чему этот цирк с клыками? Ольга поедет с нами. — Ольга поедет со мной! — прохрипел Сергей, с трудом поднимаясь на ноги и зажимая рану на шее. Его глаза горели безумным, лихорадочным огнем. — Вот неугомонный, — рыкнул Влад, делая шаг вперед, но Жан остановил его жестом. — Дайте мне с ней поговорить, — в голосе Дешама прорезались те самые стальные нотки, которыми он командовал в Севастополе. — И успокойтесь оба. Ей вредно волноваться. Адреналин отравит молоко, ребенок заболеет. Вам это понятно?       Сергей в два прыжка сократил расстояние и выкрикнул Жану прямо в лицо, обдавая его запахом страха и свежей крови: — Слышишь ты, инвалид грёбаный?! Короче, у неё херня какая-то началась! Температура под сорок, она горит! Обращать надо, сейчас же!       Жан замер. Слово «инвалид» ударило по нему, но не свалило. Напротив, он почувствовал, как внутри него просыпается нечто древнее и беспощадное. — Обращать? — Жан не закричал, он зашипел, и этот звук, низкий и вибрирующий, заставил Барановского осечься. — Ты, упырь молочный, решил поиграть в творца с женщиной, чей организм уже выработал иммунитет к нашей крови?       Жан сделал шаг вперед, безошибочно находя направление по запаху пота и страха Сергея. — Ты хоть понимаешь, что такое повторное заражение при сформировавшемся антигенном ответе? — Жан чеканил слова, словно читал лекцию нерадивому студенту в анатомическом театре. — Твоя кровь для неё сейчас — не дар, а ядовитый белок. Ты спровоцируешь анафилактический шок раньше, чем твои «чудесные» гены успеют коснуться её сердца. Отойди от машины, Барановский. Пока я не вспомнил всё, чему меня учил дед Слава в наказание за глупость.       Сергей попятился, наткнувшись спиной на дверцу. Гнев Жана был осязаемым, тяжелым, как свинец. В этой тьме, за очками, скрывался не просто «бывший муж» и не «инвалид», а полевой хирург, видевший тысячи смертей и знающий о боли больше, чем вся рок-тусовка Барановского вместе взятая. — Дайте мне пройти к ней, — уже спокойнее, но с пугающим авторитетом произнес Жан. — Влад, присмотри за этим… экспериментатором. А мне нужно оценить состояние пациента — Жан, хорошо, что ты здесь... — прошептала Ольга, и в её глазах, затуманенных жаром, вспыхнуло лихорадочное ожидание. — Я почти мертва, я чувствую. Ну же! Дай мне каплю своей крови! Прямо сейчас!       Жан нашел её руку — сухую, охваченную огнем — и нежно прижал к своей щеке. В его голосе не было ни капли злорадства, только бесконечная, тихая печаль врача, который знает истинную цену вечности. — Пока я рядом — ты будешь жить, Ольга, — мягко произнес он.       Он чувствовал, как её бьет озноб, слышал, как натужно свистит воздух в её легких, но панацею не достал. Панацея — это последний рубеж. Это страховка для тех, кто уже переступил порог или замер на нем. Ольга была истощена, она страдала, но она была жива. И Жан, как старый севастопольский хирург, понимал: тратить бесценный эликсир сейчас — значит оставить её беззащитной перед лицом настоящей смерти, которая могла настигнуть их на любом повороте этой трассы.       «Тебе нужно это время, mon ange», — думал он, поправляя накидку на её плечах. Он не хотел спешить с обращением. Риски были слишком велики: вдруг её иммунитет, уже однажды победивший вампирский яд, отвергнет его кровь? К тому же Жан верил, что этому ребенку, их странному гибриду, нужна живая, теплая мать, а не холодный мертвец с клыками. Он помнил ту нежную, наивную девушку из Петербурга и верил, что такая Ольга будет для сына лучшей защитой. Бессмертие слишком ожесточило её характер за эти сто тридцать лет; сейчас у нее был шанс на искупление через человечность. — Серёжа... он не смог, — простонала она, и по её щеке скатилась слеза бессильной обиды. — Но ты... ты ведь не оставишь меня в этом тлении? — Я никогда тебя не оставлю, — Жан прикоснулся губами к её горячему лбу. — Но сейчас я не дам тебе умереть. Ты заслужила право снова чувствовать биение своего сердца. Мы вернемся домой, я вылечу тебя обычными средствами. Ты увидишь, как растет твой сын. По-настоящему.       Он привычным жестом прокусил её палец, пробуя кровь на вкус. Раздалось знакомое шипение, клыки маркиза блеснули в полумраке, но он лишь задумчиво прикрыл глаза, анализируя состав лихорадки. — Что там? — пискнула графиня, понимая, что Жан не собирается вскрывать вены. — Ты отлично справляешься, — сдержанно ответил Дешам, вытирая губы. — Организм борется. Мы собьем жар обычными лекарствами. А сейчас отдай мне малыша. Тебе нужно поспать, Ольга. Спи. Твой доктор здесь.       Жан убрал руку в карман, где в потайном отделении лежала нетронутая ампула панацеи. Его «страховка» на случай самого страшного.       Жан вышел на дорогу, бережно, но крепко прижимая к себе сопящий сверток. Его голос, сухой и отрывистый, полоснул по ночной тишине не хуже скальпеля. — Немедленно в больницу. У неё началось нагноение, — бросил он Барановскому, даже не пытаясь смягчить тон. В этот момент для Дешама не существовало «соперника», был только критический пациент.       Серёжа насупился, пряча взгляд. Ему до зубовного скрежета не нравилось, что этот слепой «инвалид» снова распоряжается его жизнью, но спорить не решился. — Это малый укусил... когда молоко пил, — буркнул он под нос, оправдываясь. — Инфекция на фоне тотального истощения, — Жан нахмурился, анализируя ситуацию. — К тому же, она умудрилась простыть. На улице июльский зной, в машине — ледяной кондиционер. Она всегда относилась к своему здоровью с поистине аристократическим безрассудством. — Жан, давай я подержу младенца, — предложил Влад, делая шаг вперед. — Я сам могу! — огрызнулся Серёжа, недовольно косясь на своего недавнего обидчика. — Ты сядешь за руль и поедешь за нами, — Влад пресек спор голосом, не терпящим возражений. — Я знаю, где здесь ближайший медпункт. Ну? Будем и дальше тратить время на личные обиды или спасем женщину?       Жан коротко кивнул и вцепился в локоть Влада. Воздух засвистел в ушах, когда уралец сорвался с места, увлекая его за собой по обочине к машине. — Жан, ты на заднее? — уточнил Влад, распахивая дверцу. — Да. Жаль, люльки нет, — проворчал Дешам, устраиваясь на сиденье и пытаясь поудобнее перехватить ребенка. — Нам только встречи с ГАИ сейчас не хватает для полного счастья. — Прорвемся, — коротко бросил Влад, заводя мотор. — Тут недалеко.       Жан вышел на крыльцо ФАПа мрачнее тучи. В ноздри бил запах хлорки и безнадеги. Воздух вокруг него словно застыл. — Жан, чё там?! — Серёга сорвался с места. — Скажи слово, я их всех там перекусаю! — Там нет хирурга, Серж. Только фельдшер, — глухо отозвался Дешам. — Антибиотики у них есть, но какие! Дешевая, тяжелая химия... Сродни той полевой медицине, которой я уже навидался. Чтобы спасти Ольгу здесь, её придется резать почти по-живому, пичкать дрянью, от которой сердце может встать раньше, чем уйдет инфекция. — Придется ехать в городскую больницу, — вмешался Влад, прислонившись к капоту. — А там нас мгновенно вычислит Борис. Мы в ловушке. — Надо возвращаться в Смоленск, — продолжал Влад. — Ничего с вашей Ольгой Анваровной не случится. Мне кажется, она просто комедию ломает. Чего всполошились-то?       Жан и Серёжа обернулись одновременно. Синхронное, леденящее душу шипение разорвало тишину. Влад невольно отступил на шаг. — Да как знаете! Хоть в Челябинск её везите, мне-то что...       — Влад, ты просто не понимаешь, насколько хрупким может быть женский организм, — разволновался Жан, — А Ольга, она... — Влад, ещё только слово скажешь. Олечка мне сына родила, — свирепо произнес Сергей. — И это тоже. Ольга кормящая мать и ей очень непросто, — продолжил Жан, поддерживая Серёжу. — И чего мы ждём?! В чём дело, Жан?! — сорвался на крик Барановский, и в его голосе прорезалась истерика. — Здесь нет Хранителей, нет их законов! Кончай ломаться! — Дело в том, Серж... — Жан заговорил тихо, и эта тишина была страшнее крика. — Что я ослеп. Что я не могу её оперировать. И каждую чёртову минуту она проводит в мучениях, которые я, как врач, обязан прекратить. — Вот! И я про то же! — Барановский лихорадочно приободрился, почуяв слабину. — Жан, в самом деле, давай просто сделаем её вампиром и свалим нахер домой! — «Просто»... — Жан горько усмехнулся и, помедлив секунду, достал из сумки стерильный скальпель в пластике. — Ну давай. Попробуй.       Серёжа рванул упаковку с таким треском, словно это была пачка сигарет. Он заглянул в полумрак салона, где металась в жару Ольга, и занёс лезвие. — Только шею... шею не испорти, — прошептал Жан, зажмуриваясь под очками, словно это могло защитить его от правды. — Она всегда панически боялась шрамов.       Сергей замер. Холодная сталь зависла над бледной кожей Воронцовой. Он медленно убрал руку от её горла. — А куда тогда? — его голос дрогнул. — Не знаю! Куда хочешь! Только быстрее! — сорвался Жан, отворачиваясь. — Я не могу на это смотреть, извини. — Как будто он что-то видит... — хмыкнул Барановский и, закусив губу, с размаху ударил скальпелем прямо под левую грудь, туда, где заходилось в аритмии человеческое сердце Ольги.       В ту же секунду воздух вокруг машины сдетонировал. Прозрачная, но физически ощутимая ударная волна, пахнущая озоном и старой кровью, выплеснулась из тела Ольги. Сергея буквально вышвырнуло из салона; он пролетел несколько метров и с глухим стуком шмякнулся на пыльную землю ФАПа. — Это чё за херня была?! — прохрипел он, хватаясь за отбитые ребра.       Влад, стоявший чуть поодаль, уставился на ребенка. Его глаза светились потусторонним светом. — Кажется, твой сын её защищает, — пробормотал он, глядя на младенца с суеверным ужасом. — Он не дает ей умереть. Жан рвано вздохнул. Его губы задвигались, едва слышно выговаривая сухие, чеканные латинские термины. Это не было молитвой святоши — это был профессиональный реквием врача, учившегося в Сорбонне. Латынь, на которой он когда-то давал клятву в Парижской больнице, теперь служила ему щитом, отделяющим хирурга от убийцы. Он отсчитывал фазы угасания её организма, готовясь собственноручно вытолкнуть её из этого измученного, горячечного тела. — Я сам всё сделаю. Отойдите, — отчеканил Дешам, делая шаг в слепую пустоту. Влад предостерегающе коснулся его плеча. — Не советую, Жан. Ребенок — сильнейший телекинетик. Он чувствует любую угрозу матери. — А я — полевой хирург, — Жан обернулся на звук, — Я справлюсь, если вы перестанете мне мешать. Влад, помоги Сержу.       Барановский, потирая срастающиеся ребра, осторожно приблизился к машине. Младенец на руках Влада замер, но воздух вокруг него продолжал вибрировать, натянутый, как струна.       Жан склонился над Ольгой. Послышался звук долгого, отчаянного поцелуя, страстный женский стон — и наступило молчание. Жан начал пить. Его клыки вошли в плоть с хирургической точностью, но внутри него всё кричало от невыносимого ужаса. Он не мог убить её один. Снова, как в 1890-м, его рука дрогнула. Тогда, в их особняке, Ольга сама взялась за лезвие в ванне, не в силах ждать, пока любимый француз решится прервать её человеческий век. Она знала: Жан будет беречь её жизнь до последнего естественного вздоха, готовый любить её и дряхлой старухой, а ей была нужна застывшая красота, а не увядание. — Серёжа... помоги... — хрипло позвал Жан, и алая капля упала на его лацкан. — Осталось совсем чуть-чуть. Я... я не могу...       Ему был нужен этот вчерашний студент. Тот, чья рука не была обременена столетиями любви и Сорбоннской этики. — Нежнее, mon cher, — взмолился Жан, когда Сергей прильнул к другой стороне её шеи. — Наш дофин не должен понять, что ты забираешь её жизнь. Обмани его. Пусть думает, что это ласка.       Серёжа провел языком по бледной коже, выпуская клыки. Он старался не шипеть, подражая ритму Жана. — Оля... Олечка... Сейчас, подожди, — зашептал Барановский, но спустя мгновение испуганно отпрянул: тело женщины обмякло, став пугающе тяжелым. — Подожди, еще слишком рано! — властно осадил его Дешам, вновь превращаясь в ледяного врача. — Она должна умереть окончательно. Сердце должно встать. Только мертвый может принять кровь и вернуться.       Жан замер над Ольгой, продолжая шептать латинские формулы, отсчитывая последние, затухающие удары её человеческого сердца.              Дешам замер, вслушиваясь в мертвую тишину. Он слышал, как Серёжа, поддавшись панике, рвано полоснул скальпелем по коже. Раздался звук падения первых капель. Как и столетия назад, время в сознании Жана остановилось. Перед глазами маркиза висела непроглядная белая пелена, но он отчетливо представлял, как жидкая, неокрепшая кровь новообращённого бессильно стекает по губам Ольги, не в силах пробить её иммунный щит. — Жан, не сработало... — голос Серёжи загрохотал, срываясь на хрип. — Почему она не открывает глаза?!       Жан медленно, с достоинством врача, констатирующего неизбежное, коснулся сонной артерии Ольги. Пустота. Тишина, которую он так боялся услышать снова с того самого года в особняке. — Пульс отсутствует, — отчеканил он. Голос его был сухим, как старый пергамент. — Не кричи, Барановский. Всё. Она умерла. — Оля! Олечка! Оля-а-а!!! — Вопль Сергея разорвал ночную мглу, полный детского, невыносимого отчаяния.       Жан не обращал на него внимания. Точным, почти незаметным движением Жан вскрыл вену на своем предплечье — ровный, чистый разрез, сделанный уверенной рукой.       Серёжа, всхлипывая, помог направить его руку. Густая, темная, насыщенная мощью двух столетий кровь попала точно в приоткрытый рот Ольги. Эта кровь была единственным лекарством, способным запустить остановившееся сердце.       Ольга открыла глаза, и в их глубине, за порогом смерти, снова вспыхнул знакомый хищный огонь. Она вернулась.       Жан обессиленно откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как по венам разливается ледяная пустота. В этот миг, среди запаха крови и хвои, до него дошло пугающее озарение: он бы не справился один. Его гуманизм, его врачебная клятва и бесконечная нежность к Ольге держали бы его у её постели до самого последнего человеческого вздоха, пока старость не стерла бы её красоту. Ему был нужен этот дерзкий, жестокий в своем невежестве мальчик, чтобы решиться на убийство. Только вдвоем — древний опыт и молодая ярость — они смогли вырвать её у смерти. Мальчики графини выполнили свой долг, каждый по-своему, и теперь их общая тайна связала их крепче, чем любые обеты.