Пролог, «одни из многих»

Сущие пустяки. Однообразная и прескучнейшая ерунда. Как досадно. Ни единой подлинно яркой вспышки, ни одного дивного откровения духа. Нечего взять, не над чем задуматься… Ничего, что можно было бы… добавить в коллекцию.

***

За окнами пятиэтажек во дворах проспекта Стачек, построенных еще в 50-х годах, блёклых и облупленных, с самого утра стоял привычный густой сумрак. Это было постоянное состояние этого места — плотная пелена из низкого облачного неба, выхлопных газов машин, сонно ползущих по проспекту, и влажного дыхания близкого залива, несущего сюда склизкий солоноватый холод. Что ни день, а все сумерки; солнца почти никогда не бывало в этом городе, а если и бывало, то в виде бледного кружочка на выцветшем небе, не дающего ни света, ни тепла. Редкие прохожие кутались в куртки, воротники не спасали против сырого, пронизывающего ветра. В арке между домами гулял сквозняк, швыряя под ноги окурки, обрывки газет, целлофановые пакетики и нечто, напоминающие иссохшие осенние листья. Крошечная съемная квартирка Романа И*** на третьем этаже такого же, ничем не примечательного дома, тонула (если ещё не утопилась) в полумраке, несмотря на формальный день за окном. Свет из окон, грязных и заставленных чахлыми гераньками, боролся с внутренней тьмой и проигрывал, растворяясь в ней уже в двух шагах от подоконника. Горела только тусклая лампа под потрескавшимся оранжевым абажуром, отбрасывая причудливые, пляшущие тени на стены со старыми советскими обоями, с блеклым геометрическим узором, которые где-то уже начавшими отклеиваться. Облупившаяся штукатурка в углах, скрипучий паркет и слои пыли на подоконнике более чем красноречиво говорили об отсутствии какого-либо ремонта. В воздухе витал коктейль из запахов бензина, старого дерева и чего-то острого, пряного. Сам хозяин, развалившись как большой хищник на потертом кожаном диване со скрипящими пружинами, чистил разобранный на коленях мотоциклетный карбюратор. Его массивная фигура в заляпанной маслом черной футболке с выцветшим до призрачного силуэта принтом какой-то рок группы казалась в этом захламленном пространстве не просто частью интерьера, а его организующим началом, ядром, вокруг которого вращалась абсолютно всё. Мышцы на его руках, покрытые паутиной мелких шрамиков и татуировок, наполовину скрытых под слоем темных волос, плавно перекатывались под кожей с каждым движением. На его лице, погруженном в тень, отбрасываемую абажуром, застыло сосредоточенное, почти отрешенное выражение человека, полностью поглощенного механическим ритуалом. И лишь пирсинг — тонкая штанга в нахмуренной брови, два симметричных прокола в нижней губе и переносице — изредка поблескивал тусклым, холодным металлом в полумгле. За кухонным столом в своей обычной черной толстовке, потертых джинсах сидела Кристина. Пальцы с чёрными ногтями, нервно листали страницы обшарпанной тетрадки. Ее фарфоровая, почти белоснежная кожа, с налетом красноватых пятнышек акне, контрастировала с длинными золотисто-русыми кудряшками и густой челкой, скрывавшей взгляд больших, выразительных темных глаз, подведенных карандашом, который уже кое-где смазался. На лице застыла смесь тревоги и задумчивости. Рома поднял на нее взгляд своих голубых раскосых глаз, холодных и циничных, поняв, что у нее босые ноги (в ноябре то блин), придрался. — Ты се чё, мозги отморозила, — его голос прозвучал хрипло и резко, нарушая давящую тишину. — Ноябрь на дворе, а ты босая. Кристина вздрогнула, оторвав взгляд от страницы. — Отопление же есть, я думала… — тихо начала она. — Опасное занятие — думать, — усмехнулся он, возвращаясь к карбюратору, — подай вон ту коробочку с мелкими деталями. Пол с подогревом только у олигархов есть. Она потянулась к картонной коробке из-под обуви, засыпанной винтиками, шайбами, пружинками и прочей всякой всячиной, в которой Кристина от слова совсем не разбиралась. Ее тонкие пальцы с черным лаком осторожно перебирали железки. — Юра с Лизой нас звали сегодня, ты помнишь? — сказала она, и её голос прозвучал приглушённо. Эти слова повисли в комнате. За ними потянулась вереница образов, таких знакомых. Кристина с Лизой дружили с самой школы, ещё в Ленинграде. Не в Питере, а именно в Ленинграде, где запах влажного асфальта и жёлтых одуванчиков на пустырях казался вечным. Художественная школа. класс, в пол, в столы и в мольберты которого въелись гуашь, акрил и масло. Лиза, худенькая, высокая, беловолосая и невероятно живая, с голубыми глазами-озерами, с тех пор совсем не поменялась. Она была тем же самым шумным вихрем креатива, что и тогда. Рома фыркнул, и пирсинг в его губе слабо сверкнул в тусклом свете, как крошечная звездочка в вечернем небе. — А, братик. — Он не отрывал взгляда от блестящей детали в своих пальцах, но его плечи слегка напряглись. — Ну а как же, конечно без него мир бы сразу блять осиротел. Его тон был привычно язвительным, но без настоящей, едкой злобы. Скорее, уставшим, выдохшимся, как будто эта тема была истёртой, заезженной пластинкой. Разница в 6 лет между ними всегда была огромной, непроходимой пропастью. Юра был тем самым солнечным, доверчивым ребёнком, который обожал старшего брата и ходил за ним по пятам, как навязчивый, но милый щенок. Он видел в Роме героя, сильного и смелого, этакого непобедимого великана. Ромашка — хотя Ромашкой-то его, с его шрамами, пирсингом и вечным взглядом исподлобья, уже точно не назовёшь, — даже не будучи тогда «взрослым дядей», а просто подростком, был угрюмым и вспыльчивым. Его дико раздражала эта постоянная «возня» под ногами, этот восторженный взгляд, полный обожания. Он часто отталкивал брата, грубил ему, мог бросить: «отстань, дурак» — что являлось, между прочим, высшей и самой обидной формой оскорбления в их детской вселенной. Однако, стоило кому-то во дворе, чуть старше или наглее, обидеть Юрку, как Рома без единой секунды раздумий бросался на обидчика с кулаками, отстаивая тот самый, нигде не написанный, но железный принцип: «Своих не бросаем». ну и конечно же потому что обижать брата — его личная привилегия. Он мог лупить этого самого обидчика до крови, злясь не столько на него, сколько на самого Юру за его беззащитность, которая почему-то становилась и его проблемой. Рома отложил тряпку, вытер ладонь о и без того грязные джинсы и тяжёлым взглядом, полным того самого уставшего, характерного ему цинизма, посмотрел на Кристину. — Поедем, не кипишуй. Она вздохнула, оглядывая его с ног до головы. — Только оденься в чистое, и надо бы твою форму и всё остальное постирать, — робко, но с ноткой строгости сказала она. Он же в ответ только хмыкнул. Они вышли на улицу, и ноябрьский питерский воздух, влажный и холодный, обжег легкие после спертой атмосферы квартиры. Тень от арки соседнего дома ложилась на асфальт длинным вытянутым пятном. Они шли к мотоциклу, угрюмо стоявшему во дворе у тротуара, и Рома, засовывая ключ в замок зажигания, скривился, будто укусил лимон. — Бля, вечер ебаного уюта и доброты. — его голос прозвучал хрипло, прорезав вечернюю тишину. — Меня каждый раз выворачивает от этого. Он со злостью дернул руль, сдвигая тяжелую машину с места. Кристина, поправляя сумку на плече, холодно посмотрела на него. Ее пальцы по привычке нашли ремешок и принялись теребить кожаную полоску. — Лиза сказала, что если ты опять начнешь обсирать ее стиль и интерьер, она тебе свои новые туфли-шпильки сам знаешь куда воткнет, — безжалостно, слово в слово, процитировала она подругу, глядя куда-то в сторону темнеющих окон. Рома замер на секунду, а потом засмеялся — громко, искренне. Его голубые глаза, всегда смотревшие на мир с вызовом, на мгновение сузились от смеха, и даже горизонтальный шрам на переносье будто смягчился. — Ну и ну, как страшно, девчонка с дипломом дизайнера мне угрожает, — затем, слегка подумав, сказал, — но всё же хорошо, когда человек с перцем. Он завел мотоцикл. Двигатель рыкнул, низко и громко, разрывая тишину спального района, заставляя пару голубей с шумом взлететь с карниза. Рома натянул на свою девушку шлем, а сам обошелся без. Две каски (так называл Роман мотошлем) — явление недешевое, денег едва на коммуналку хватает.

***

Дверь им открыл Юра. Его кудри, торчащие во все стороны, казалось, прыгали от радости. — Брат! Кристина! — он буквально набросился на них, обнимая обоих одновременно. Он пах свежеиспеченным хлебом и чем-то сладким, присущим только таким добрым людям, как он. — Заходите, заходите! Мы с Лизой тут стряпню устроили! Из кухни вышла Лиза. Высокая, худощавая, с белыми как снег волосами, собранными в небрежный пучок, и насмешливыми голубыми глазами. Лицо — матовое, с заметным эффектом «припудренности», брови были аккуратно выщипаны в тонкую, чуть удивленную ниточку, на подвижное веко нанесены перламутровые тени нежного сиреневатого-синего оттенка. — Явились таки, — усмехнулась она, глядя на физиономию Ромы, которое строило такую кривую мину, что легко было догадаться о всём, что тот думал, — проходите, не стесняйтесь, чувствуете себя как дома, милости просим! Из комнаты доносится музыка — не громко, но фоном, создавая общее настроение, группа «Кино». В углу, на тумбочке из светлого дуба, еще советской, но такой модный в конце 80-х, стоит телевизор «Рубин» с выпуклым экраном. Он молчит, его темный глаз отражает компанию. Окна, завешаны тюлевой занавеской, где-то уже начавшей желтеть. Стол был действительно накрыт с Юркиной щедростью и аккуратностью. Все блюда были простыми, но сделанными с огромной любовью: хрустящие соленые огурчики, салаты, канапешки. Рома, устроившись на стуле так, будто это трон из автомобильных покрышек, скептически осмотрел яства. — Ну и что это за зеленая бодяга? — ткнул он вилкой в салат. — Это шпинат, брат, с помидорками, — без тени раздражения объяснил Юра. — Попробуй, тебе понравится. Шпинат не был широко распространенным продуктом в советской кухне, и «советских» салатов из него практически не существовало, поэтому мало кто знал об этом замечательном ингредиенте. — Я, в отличие от тебя, не кролик, — проворчал Рома, но всё таки положил себе немного. Беседа за столом была странной. Юра сиял и рассказывал о своих студенческих делах, Лиза вставляла едкие, но беззлобные комментарии, Кристина молча ковыряла еду вилкой. — Так вы на мотоцикле приехали? — спросил Юра, загораясь. — Здорово! Крис, тебе не страшно с ним? «Крис», «Кристи» — так ее называла Лиза, говоря: «это на американский манер, так модно», а Юра быстро подхватил эту идею — назвал Кристину так пару раз, а потом и вовсе привык. — Ей уже давно похуй, — ответил за нее Рома, хмуро жуя шпинат. — Она безбашенная. Сидит, не держится, один раз чуть не слетела, я еле поймал. В этот момент Юра, отпив компота, потянулся к брату и понизил голос до доверительного шепота, чтобы не впутывать девушек. — Кстати, Ром, заходил на днях к нашему… знаешь, к дедушке, — он кивнул куда-то в сторону, имея в виду дом, где жил этот самый дедушка. — Мне кажется, ему совсем нехорошо. Говорит, чувствует, будто «энергетические поля в городе шевелятся», «что-то грядёт». У него опять, походу… того, — он торопливо покрутил пальцем у виска. Рома хмыкнул, не отрывая взгляда от тарелки. — Ну-ну, что дед на этот раз придумал? — Да так, бредит, — Юрка махнул рукой, но в его глазах читалась неподдельная забота. — Но я за ним приглядываю, ты же знаешь. Вчера даже новый телефон ему купил. Nokia 3310. — Ничё се, неплохо. Небось, вся стипендия и подработка ушла на это? Юра этот вопрос проигнорировал. Он готов был потратить всё, лишь бы люди вокруг были хоть чуточку счастливее. — Я сказал, что телефон нужен, чтобы он мог в случае чего вызвать «силы света». — продолжил он, а затем тихо рассмеялся. — Бедный старик. Вчера полдня провозился, объясняя ему, как кнопки нажимать. Рома лишь покачал головой, отмахнувшись от этой истории как от очередной чудачества безобидного сумасшедшего. Тогда, за тем мирным ужином, он и представить не мог, что именно этому «бедному старику» с его «силами света» и простенькой Nokia в кармане вскоре предстоит стать их единственной надеждой и выходом. Позже, когда они собрались уходить, Юра снова обнял их обоих. — Приезжайте еще! Пожалуйста! — его большие карие глаза светились такой искренностью, что даже Рома не стал грубить, лишь буркнул что-то невнятное и похлопал брата по плечу, отчего тот чуть не потерял равновесие. На улице было прохладно. Рома, не говоря ни слова, снял свою засаленную косух, воняющую бензином и дымом, и накинул на плечи своей девушки. — Довольна? — спросил он, закуривая, пока они шли к его мотоциклу. — А ты нет? — беззлобно сказала она, закутываясь в куртку. Куртка была ей великовата, но грела неплохо. Он сел в седло, завел мотоцикл. Грохот заполнил тихую улицу. Кристина забралась сзади, и ее руки сами обхватили его за талию. Она прижалась щекой к его спине. — Держись крепче, — крикнул он. Были ли они действительно одни в тот момент?