Глава 1, «колония строгого режима»

Возвращение в квартиру было молчаливым переходом из одного сумрака в другой, более личный. Гул мотоцикла ещё стоял в ушах, вытесняя призрачные обрывки теплого голоса Юры и подколов Лизы. Рома бросил ключи на тумбу у двери, включил свет — тусклая лампа под оранжевым абажуром моргнула, нехотя загораясь. — Спектакль окончен, хэппи энд, — прохрипел он. Кристина молча прошла в комнату, скинула его косуху, под которой все равно продрогла. Натянула свои обычные, растянутые серые треники и старую футболку. Готовилась ко сну, к завтрашнему дню, к универу, где нужно было изображать подобие мыслей на парах. Рома наблюдал за ней из дверного проема, опершись о косяк. Его голубые глаза в полутьме были похожи на льдинки. — Чего? — спросил он, и в голосе не было ни вопроса, ни интереса. Был звук — резкий, режущий тишину. — Устала, — так же без интонации ответила она, расчесывая пальцами спутанные после шлема волосы. — Все устали, — он оттолкнулся от косяка и вошел в комнату. Пространство было настолько маленьким, что он оказался близко всего за мгновение. — Юрка весь вечер глаза строил? «Ой, какой позитивный, ой, как он печеньки печет». — Не строил, — она отвела взгляд, уставившись в трещину на обоях. — Он твой брат. — И что с того? — Рома взял ее за подбородок, грубо, но без настоящей силы, просто зафиксировал, заставил смотреть на себя. — Ты мне тут скулишь, что я не одет, не помыт, а на него смотришь, как на икону.  — Нет. — Правильно. Стипендию на Nokia деду-шизофренику спускает. Герой. Внутри него клубилась знакомая, горькая смесь: презрение к братской наивности, дикая злость на то, что эта наивность кому-то кажется добродетелью, и острый, постыдный укол — потому что сам-то он не купил бы деду даже батарейки. Он отпустил ее подбородок. Потом он просто начал раздеваться, не глядя на нее, как будто в комнате никого не было. Скинул заляпанную футболку, обнажив торс, покрытый татуировками, старыми шрамами  волосами. Джинсы упали на скрипящий паркет. Он стоял перед ней в одних боксерах, массивный, некрасивый, настоящий. — Че встала? — бросил он, садясь на край давно продавленной кровати. Пружины жалобно скрипнули. — Завтра тебе в универ, а мне на трек. В шесть утра блять, через три избы через три пизды переться, только бы двигло после сегодняшнего холода не заглохло насовсем. Так что времени на нежности нет. Кристина понимала, это не было приглашением. Это был ультиматум, сформулированный на их общем языке. Она потушила основную лампу, оставив гореть только бра советских времен с тусклой сорокаваттной лампочкой. В полумраке его фигура казалась еще более монументальной и чужой. Она подошла к кровати, стянула с себя футболку и треники. Ее тело, бледное и хрупкое в слабом свете, было полной его противоположностью. Рома не стал тянуть с прелюдией. Его руки, шершавые и сильные, обхватили ее бедра, когда она еще стояла, и грубо притянули к себе. Он почти не целовал ее в губы. Его губы с холодным металлом пирсинга прижались к ее шее. — Только не молчи, — прошипел он ей в ухо, пока его руки исследовали ее тело. — Надоело. Но в его движениях не было ожидания ответа. Это был односторонний акт, механический и яростный. Когда он вошел в нее, это было резко, без подготовки, и Кристина не сдержала короткого, сдавленного выдоха — не стона, а скорее звука, выбитого из легких. Он усмехнулся хрипло, услышав это. — Вот так-то лучше. Он двигался с одинаковым, неистовым ритмом. Его дыхание было тяжелым и горячим у ее виска. Взгляд его был устремлен куда-то поверх ее головы, в потолок, где трещина образовывала причудливый узор. Он не искал ее глаза, не пытался поймать отклик. Его пирсинг — штанга в брови, кольцо в губе — холодно прикасался к ее коже. Кристина зажмурилась. Внутри нее бушевало нечто колючее, шершавое и неудобное. Физическое ощущение было четким и неприятным: сухое, болезненное, за которым шла волна оглушающего давления и заполненности, не оставлявшей места ни для чего другого. Его вес придавливал ее, и каждый вдох давался с усилием. Боль была не острой, а тупой, давящей, отзываясь глубоко внизу живота едва ли не ритуальным дискомфортом. Всё это разбавляло её мир, где всё плыло — университетская зубрежка, призрачные перспективы, тоскливая сырость улиц — эта определенность была единственной незыблемой точкой. Принадлежность ему, этому мрачному, тяжелому ядру ее вселенной, была не эмоцией, а физическим фактом, и в этом был свой извращенный, успокаивающий порядок. Быть вещью проще, чем быть человеком, которому нужно что-то решать. Ее пальцы вцепились в простыню, сминая грубый ситец до побеления костяшек. Мысли метались. Завтрашний семинар… холодные коридоры университета… Она мысленно перебирала содержимое рюкзака: конспект в синей папке, две дешевых шариковых ручки (одна из которых всегда подтекает), калькулятор, карандаши, канцелярские ножи... Занудный, гнусавый голос преподавателя, монотонно бубнящий о чём-то… Ей нужно было вспомнить номер аудитории — 312 или 314? Мысли путались, заглушаясь ее собственными стонами, спотыкаясь о ритмичные толчки. Тело вздрагивало в такт им, не как от страсти, а как от ударов — непроизвольная, животная реакция на давление. Где-то на периферии сознания, как далекий радиошум, звучали его всхлипывающее дыхание и скрип пружин под ними.  Вот она — гравитация, которая неумолимо притягивала всё к его центру, и ее в том числе. — «Силы света»… — сквозь прерывистое дыхание вдруг выдохнул Рома, и это было не к ней, а скорее в пространство, вслух. —  идиотизм… Он заглушил последнее слово резким, финальным движением, застыв на долю секунды всем своим весом на ней. Потом резко откатился на спину, оставив ее лежать на влажной простыне, чувствуя, как холод комнатного воздуха тут же обжигает разгоряченную кожу. В комнате несколько минут царила тишина, нарушаемая только их нестройным дыханием.  Рома первым нарушил молчание, потянувшись за пачкой «Петр I» и пластиковой зажигалкой с облезлой наклейкой. — Завтра, — сказал он, выпуская струйку едкого дыма в потолок, — если будильник не заведется, пинай меня. Или нет, лучше не надо. Сам встану. Завтра подвезти тебя не смогу. Он говорил о тренировке. О том, что было для него свято: рев мотора на рассвете, когда город еще спит, скорость, стирающая все это дерьмо — и семейные ужины, и университетскую тоску, и эту липкую влажность между тел. Кристина молча кивнула в темноте, зная, что он не видит. Потом повернулась на бок, спиной к нему, подтянув колени к животу. На тумбочке тикали дешевые электронные часы с зеленым свечением циферблата. Завтра. Универ. Трек. Жизнь, где их пути сходились только в этой тесном, пропахшем им пространстве. Рома докурил, потушил окурок о металлический поддон бра. Повернулся и тяжелой рукой накрыл ее бедро, не лаская, а просто положил. — Спи, — бросил он последнее слово сегодняшнего дня.

***

Утро началось. Рома проснулся раньше будильника, как всегда, пинать никого не пришлось. Его тело, привыкшее к жесткому графику, отмеряло время точнее любых швейцарских часов. Его мозг уже включил внутреннюю повестку: вибрация машины, ответ руля на малейшее движение тела, рассечение этого промозглого воздуха и безграничная свобода. Сегодня — обкатка после вчерашних перенастроек и починок. Завтра — тренировочные заезды с командой. Ближайшую неделю — первый этап соревнований на закрытой трассе под Выборгом. Соревнования. То, чего он ждал так долго. Он готов набить им всем ебальники и дойти вплоть до финала, не зря же так долго тренировался. Нужно проверить сцепление, возможно, перебрать вилку, тормоза почистить... Деньги?.. Денег как всегда в обрез. Призовые с прошлого раза почти все ушли на запчасти и эту съемную нору. В голове прокручивался список: новые покрышки (задняя уже почти «лысая»), цепь, масло в двигатель. Он мысленно прикидывал, что можно отложить, на чем сэкономить. Коммуналку, конечно. Авось, не отключат. Еду? Кристина как-нибудь протянет на своих студенческих. Чувство легкой горечи подкатило к горлу. Он его проглотил. Резко сел. Не глядя на спящую Кристину, он встал и босыми ногами прошел в крошечную ванную. Умылся ледяной водой прямо из-под крана — горячая, как всегда, либо не шла, либо стоила целое состояние. Провел мокрыми ладонями по волосам, откинул со лба темную прядь. В тусклом свете лампочки над раковиной его отражение в замызганном и оплеванном зеркале казалось чужим: осунувшееся лицо, тени под глазами, шрам на переносице, пирсинг. Был ли Ромашка таким всегда? Он оскалился своему двойнику, проверяя зубы, пару раз помахал щёткой для вида. Потом начал одеваться. Чистого почти ничего не было. Он натянул вчерашние джинсы, скомканную на полу темную водолазку, поверх — свой засаленный тренировочный жилет с нашивками мотоклубов. На кухне он вскипятил воду в эмалированном чайнике на газовой плите, насыпал в стакан щепотку самого дешевого чая, залил кипятком. Пока чай заваривался, он стоял у окна и курил первую сигу этого дня. В голове уже гудел мотор, он мысленно проходил трассу, виражи, точки торможения. Наверное, можно считать это его способом медитации. В дверях комнаты он остановился на секунду. Кристина спала, свернувшись калачиком на его стороне кровати, спрятав лицо в подушку. Ее светлые волосы растрепались по наволочке. Ему нужно уходить. — Эй, — его голос, хриплый от утреннего безмолвия и сигарет, разрезал тишину. — ухожу. Чай на кухне. Он не ждал ответа. Просто повернулся, поставил свой стакан в раковину, схватил со стола ключи от мотоцикла и тяжелую мотосумку с инструментами. На пороге задержался, поправляя напульсник на запястье. — Я пошёл. Удачи. Это был максимум проявленных эмоций. Через мгновение со двора донесся яростный, нетерпеливый рев мотора, который быстро удалялся, растворяясь в утреннем гуле просыпающегося города. Щелчок замка разбудил Кристину не сразу. Она проваливалась обратно в сон несколько раз, пока сознание не зацепилось за внутреннее обязательство: «Универ. Надо идти… Но, Боже, как же меня это заебло». Открыть глаза гораздо сложнее, чем их закрыть. Справа — смятая простыня, вмятина на подушке и пепельница с окурками. Пустота была осязаемой. Она потянулась, чувствуя, как ноют мышцы, как неприятно ноет низ живота — тупое эхо ночи. Встала, наступила босыми ногами на ледяной паркет. Первым делом — к окну, отдернуть занавеску. Туманно, тихо. Двор пуст. Мотоцикла нет. Рутина началась. Она прошла в крохотную, облупленную ванную, где ржавые подтеки соседствовали с отслоившейся плиткой. Включила свет — лампочка моргнула, зашипела и загорелась желтоватым, нездоровым светом. Синяки под глазами не исчезали даже когда она высыпала норму — кажись, они въелись в кожу. А вот и они, родные, следы подросткового ада на лице, красноватые пятна и постакне — следы на щеках и подбородке. Скрипучая дверца ванной тумбочки была ею открыта, и вот он — её нехитрый наборчик дешёвеньких уходовых средств. Сначала — огромный флакон болтушки, купленной в аптеке за копейки. Жидкость мутно-голубого цвета с белым осадком. Кристина взболтала флакон, налила немного на ватный диск (самый дешевый, расслаивающийся). Резкий, химический запах ударил в нос. Она провела холодным, мокрым диском по лицу, тщательно, особенно по проблемным зонам. Кожу сразу стянуло, зашелушилось. Потом — крем. Не увлажняющий, а «противовоспалительный», толстый, белый, плохо впитывающийся. Ждать, пока впитается, не было времени. Она оставила лицо блестеть неприятным сальным блеском и принялась за волосы. Быстро собрала их в небрежный, низкий пучок, чтобы не лезли в лицо. Несколько светлых непослушных прядей всё же выбилось. Джинсы, потертые на коленях, серый свитер с высоким горлом, который скрывал шею, пальто — старое, купленное на распродаже на рынке, но теплое. Она натянула его, засунула в карманы руки. На кухне еще витал запах его сигарет и чая. Его стакан стоял в раковине неополоснутый, с темным следом заварки на дне. Она автоматически помыла его, вытерла полотенцем и засунула на полку. Сделала себе кофе. Растворимый из жестяной банки, две ложки в кружку, кипяток. Макияж? Она посмотрела на свою маленькую косметичку, лежавшую на тумбочке. Она просто нанесла на губы бесцветную гигиеническую помаду, от которой они стали влажно-бледными. Этого было достаточно. И так проспала. Перед выходом она остановилась, глядя на беспорядок. Улица встретила ее тем же, чем и все эти дни. Она закуталась в пальто, опустила голову и пошла к остановке, где толпились такие же сонные, серые люди, ожидающие свой автобус.