"Покинутый Дом"

      Тишина на краю моста сгустилась до звона в ушах. Зонд мерно гудел, посылая данные Фее, и этот звук казался единственным подтверждением того, что реальность ещё не разорвалась по швам окончательно. Ветер стих, словно и он боялся того, что надвигалось с юга, и теперь воздух стоял неподвижный, плотный, как вода на глубине. Николь сидела на своём чемоданчике-турели, уперев локти в колени, и смотрела в серую пустоту за краем бетонной плиты. Её поза казалась расслабленной, но пальцы правой руки выбивали дробь по шлему — нервный, рваный ритм, который она сама не замечала.       Энби стояла рядом. Прямая как струна. Руки по швам. Лицо спокойное, как всегда. Но внутри неё, где-то глубоко ворочалось смутное беспокойство. Не страх — она давно научилась отсекать страх. Скорее предчувствие. То самое, которое появлялось у неё перед самыми трудными миссиями ещё там, в Серебряном Отряде. Оно не помогало и не мешало — просто существовало       Эос замер у зонда. Его дисплей мерцал в такт гудению аппарата, а кроличьи уши нервно подрагивали. Внезапно банбу вздрогнул, и из динамика раздался голос Белль — на этот раз собранный, как всегда в моменты, когда ситуация требовала предельной чёткости:       — Энби, Фея засекла разлом. Он ведёт на остров.       Энби оторвалась от созерцания пропасти. Один шаг — и она уже стояла рядом с Эосом, глядя на мерцающий дисплей.       — Координаты?       — Середина моста. В паре метров от правого ограждения. — Белль на секунду замолчала, сверяясь с данными. Даже сквозь помехи было слышно, как она хмурится. — Разлом точечный, нестабильный. Если поторопишься — успеешь до того, как он схлопнется.       Энби уже собиралась двинуться с места, когда динамик Эоса ожил снова. На этот раз голос принадлежал Фее:       — Внимание. Отряд повстанцев понёс критические потери при столкновении с роем Ниневии. К ним направляется подкрепление. Изменение маршрута: повстанцы отступают в сторону острова Итака. Расчётное время подхода — двадцать минут.       Пауза. Затем:       — Дополнительно: рой Ниневии следует за отступающими. Признаков активности самой Ниневии не обнаружено.       Тишина. Где-то далеко на юге грохот битвы изменил тональность — стал ближе, гуще, словно гроза, решившая сменить направление и двинуться прямо на них. Звук накатывал волнами, и в промежутках между ними можно было расслышать что-то ещё — высокий, пронзительный гул, похожий на пение. Шершни.       Из Эоса вырвался голос Белль — уже не собранный, а паникующий, срывающийся на высокие ноты:       — Они идут сюда?! Вайз, они идут прямо к мосту! У нас нет двадцати минут! Если повстанцы доберутся до зонда раньше, чем Энби вернётся...       — Белль.       Одно слово. Негромкое, спокойное. Голос Вайза прозвучал, словно холодная рука легла на плечо — отрезвляюще. Белль замолчала. Слышно было только, как она дышит — часто, прерывисто, постепенно замедляясь.       — Сначала Энби. Я проведу её к разлому. Потом составим план обороны.       Энби смотрела на Эоса и чувствовала, как внутри отпускает. Тот самый страх — маленький, липкий, поселившийся где-то под сердцем сразу после слов Феи, — начал рассасываться. Не исчез совсем. Но отступил, стал управляемым. Вайз был холодной головой. Он умел принимать правильные решения в ситуациях, когда остальные теряли контроль. Энби знала это. Она доверяла ему — может быть, больше, чем кому-либо за пределами Хитрых Зайцев. В конце концов, именно он и Белль вытаскивали их из передряг раз за разом.       Она повернулась к команде.       И замерла.       Они были спокойны. Все трое. Некомата сидела на корточках у самого края моста и что-то рисовала пальцем в пыли — судя по контуру, рыбу. Её уши стояли торчком, хвосты лениво помахивали из стороны в сторону. Заметив взгляд Энби, она подняла голову и ухмыльнулась — той самой ухмылкой, за которой она всегда прятала всё, что не хотела показывать:       — Чего смотришь? Ничего не случится. У кошек девять жизней, забыла? — Она потянулась, выгнув спину. — А я свои тратить тут не собираюсь. Если станет жарко — удеру. И этих двоих прихвачу, — она небрежно махнула рукой в сторону Николь и Билли.       — Эй! — возмутился Билли. — Меня не нужно прихватывать, я сам кого хочешь прихвачу!       Он эффектно крутанул парные револьверы на пальцах. Стволы поймали отблеск эфирного свечения, и на секунду конструкт стал похож на героя из тех самых фильмов, которые он так любил. Но когда револьверы замерли в его руках, лицевая панель Билли стала серьёзной — настолько, насколько это вообще было возможно для его механических черт.       — Ни одна тварь, — произнёс он, и в голосе не было ни капли обычного бахвальства, — и ни один человек не подберутся к Николь. К Некомате. К Эосу. К Амиллиону. Пока я здесь — мост наш.       Николь, всё это время сидевшая с отсутствующим видом, медленно подняла голову. Её розовые волосы выбились из-под шлема и прилипли ко лбу. В тусклом свете зонда её лицо казалось старше обычного — резче, жёстче. Она посмотрела на Энби долгим взглядом — тем самым, который всегда появлялся у неё перед тем, как сказать что-то, что должно звучать как угроза, но на самом деле было проявлением заботы.       — Слушай сюда, — произнесла она. — Если кто-то пострадает из-за твоей миссии, я вычту всё из твоего гонорара. Лечение, ремонт, моральный ущерб — всё до последнего денни. Поняла?       Энби смотрела на неё и видела то, что Николь так старательно прятала. Не жадность. Не угрозу. А страх. Тот самый, липкий, который она, Энби, только что задавила в себе. Николь тоже боялась — боялась потерять команду. И единственный способ, которым она умела выражать этот страх, заключался в том, чтобы перевести в то, что можно посчитать и проконтролировать.       — Поняла, — сказала Энби. И, подчиняясь внезапному импульсу, добавила: — Я вернусь.       Николь хмыкнула и отвернулась, делая вид, что поправляет настройки турели.       Энби перевела взгляд на Эоса.       — Веди.       Эос катился впереди. Энби шагала за ним, и каждый шаг отдавался в бетоне глухим стуком, который тут же поглощала пустота под мостом. Туман сгустился ещё сильнее. Теперь он был не просто серым — он казался почти осязаемым, приставучим, как паутина, стремящаяся заползти под шлем. Где-то внизу, в бездне, ворочалась тьма — живая, голодная, терпеливая.       Они дошли до середины моста. И Энби увидела его.       Разлом висел в воздухе в паре метров от правого ограждения — дыра в ткани реальности, похожая на кляксу, нарисованную чёрной тушью на сером холсте тумана. Края разлома мерцали и подрагивали, словно сама вселенная пыталась затянуть рану, но что-то мешало. Внутри кляксы медленно вращалась тьма — не та, что под мостом, а другая, глубже, холоднее. От разлома тянуло сквозняком и странным, неуместным здесь запахом. Запахом сухой травы.       Эос остановился. Из динамика раздался голос Вайза — ровный, спокойный, но с той едва заметной запинкой, которая выдавала его беспокойство:       — Энби, ты точно знаешь, как ориентироваться в комплексе?       Пауза. Он словно подбирал слова.       — Я понимаю, что ты там жила. Но прошло больше одиннадцати лет. Всё могло измениться...       — Всё в порядке, — перебила Энби. Она не отрывала взгляда от разлома. — Максимум, что меня там ждёт, — защитная система. Но я не уверена, что она всё ещё функционирует. А если и функционирует, я знаю протоколы отключения.       Она повернулась к Эосу. Её лицо было спокойным — как всегда. Но в голосе проскользнуло то, что для Энби было эквивалентом теплоты. Почти незаметным.       — Повстанцы не доберутся до острова. Для этого им нужен крутой прокси. А самый крутой прокси уже здесь. — Она кивнула на Эоса. — Ты и Белль.       Эос тихо пискнул. Вайз ничего не ответил, но молчание было красноречивее слов.       — И ещё, — добавила Энби, забираясь на ограждение. Бетон крошился под пальцами. Ветер, внезапно налетевший порывом, трепал её волосы, выбивая их из-под шлема. — Сейчас Хитрым Зайцам нужна холодная голова. Ты знаешь, что делать. А я слишком хорошо понимаю: эти трое еле держатся, чтобы не свалить отсюда, разрыдавшись. Особенно Николь, хотя она никогда в этом не признается.       Эос — уже сам, без Вайза — утвердительно эн-некнул. Его дисплей мигнул зелёным.       Энби оттолкнулась от ограждения и прыгнула.       Разлом поглотил её без звука. Только чёрная клякса колыхнулась, словно вода, в которую бросили камень, и замерла снова.              Некомата выдохнула — длинно, прерывисто, будто до этого держала воздух в лёгких целую вечность. А затем, без предупреждения, вскочила и забралась на Билли. Прямо на плечи. Как кошка на башенку — ловко, привычно, словно делала это сотни раз.       — Эй! — возмутился конструкт, пошатнувшись. — Я, конечно, из металла, но это не значит, что я бессмертный!       — Не ной, — Некомата удобно устроилась, свесив хвосты ему на грудь. — Мне сверху лучше видно. И вообще, ты приятно тёплый. Кошки любят тёплые места.       — Я не тёплый! У меня система охлаждения на всю фурычит!       Николь поднялась с чемоданчика, потянулась, разминая затёкшую спину, и встала прямо за Билли — так, чтобы прикрывать его спину. Чемоданчик в её руках трансформировался в турель с тихим щелчком.       — Она права, Билли. Ты теперь наша передвижная огневая точка. Привыкай.       — Я не огневая точка! Я — элитный боевой конструкт!       — Вот и будешь элитно стоять и не шататься, — отрезала Николь и повернулась к подкатившемуся Эосу. — Вайз. Что с планом?       Банбу остановился и замерцал синим. Голос Вайза звучал ровно, без паники — именно то, что нужно было сейчас команде:       — У нас осталось пятнадцать минут до подхода повстанцев. Рой Ниневии — за ними. Мост — единственный путь на остров, и пока зонд здесь, я смогу найти обратный разлом для Энби. Если зонд будет уничтожен или отключён — она не вернётся.       Николь перевела взгляд на зонд. Аппарат тихо гудел, и его индикаторы мерцали зелёным в такт пульсации эфира. Хрупкая вещь. Очень дорогая. И сейчас — самая важная вещь в их маленьком мире.       — Я предлагаю эшелонированную оборону, — продолжал Вайз. — Билли и Некомата — первый рубеж, здесь, у зонда. Николь — второй, с турелью, прикрывает их. Я и Амиллион — поддержка и корректировка огня. Задача простая: не дать никому приблизиться к зонду на расстояние выстрела.       — А если их будет слишком много? — спросила Некомата, всё ещё сидя на плечах Билли. Она поигрывала вакидзаси, и лезвие поблёскивало.       — Тогда мы продержимся столько, сколько сможем, — ответил Вайз. — Отступать некуда. Мост за нами разрушен. Мы здесь заперты.       Некомата моргнула. Потом пожала плечами и поудобнее перехватила вакидзаси.       — Ну, девять жизней. Как раз хватит. Может, даже останется парочка.       Билли, который до этого молча переваривал новую информацию, внезапно крутанул револьверы и звонко объявил:       — В «Звёздных Рыцарях» в такие моменты говорят: «Когда враг у ворот, герои не отступают — они принимают бой!» Это из двенадцатого эпизода, когда...       — Билли, — перебила Николь, — заткнись.       — Понял, босс.       Николь оглядела свою команду. Билли — металлическая грудь нараспашку, револьверы наголо, кошка на плечах. Некомата — уши торчком, хвосты хлещут воздух, в глазах пляшут бесята, за которыми прячется страх. Два маленьких банбу — Эос и Амиллион, — готовые координировать оборону до последнего ватта энергии. И где-то там, за разломом, — Энби, у которой своя война.              «Семья, — подумала Николь. — Чёрт бы побрал этого Билли. Он был прав».       — Хитрые Зайцы, — произнесла она вслух, — слушай боевой приказ. Стоять насмерть, но не умирать. В плен не сдаваться. Если кто-то получит ранение — я вычту это из зарплаты того, кто виноват. Если никто не виноват — вычту из всех поровну. Вопросы?       — Есть! — хором ответили Некомата и Билли.       Эос и Амиллион пискнули в унисон.

***

      Энби открыла глаза.       Первое, что она ощутила, — запах. Сухая трава. Пыль. И густой эфирный иней. И что-то ещё, едва уловимое, на самой границе восприятия — не то машинное масло, не то старая кровь. Запах, который она помнила, даже если никогда не признавалась себе в этом. Запах дома, который никогда не был домом.       Она лежала на земле. Земля была мёртвой — потрескавшейся, покрытой серым налётом, из которого тут и там торчали эфирные кристаллы. Необычно жёлтые, полупрозрачные, они росли гроздьями, словно больные цветы, и тихо звенели. Каждый кристалл излучал бледный свет, и от этого весь сад казался погружённым в подводный полумрак.       Энби села. Огляделась.       Сад.       Когда-то здесь отдыхали её сёстры. Все двенадцать реплик Серебряного Отряда — одинаковые лица, одинаковые голоса, с незавидной судьбой на каждую. Она помнила этот сад — вернее, его идею. Газон, который никогда не желтел. Экраны на стенах, имитировавшие бескрайнее поле: золотые колосья, синее небо, облака, которые медленно плыли по нарисованному горизонту. И Дерево. Настоящее, живое дерево в центре зала, посаженное в огромную кадку, — символ жизни, символ надежды, символ всего того, что им обещали и чего не дали.       Теперь газон выгорел. Экраны не горели — только чёрные панели, похожие на пустые глазницы, смотрели со стен. Из некоторых торчали провода, словно нервы из мёртвой плоти. А Дерево умерло. Его ствол, когда-то гладкий и золотистый, теперь был серым, потрескавшимся, искорёженным. Ветви тянулись к потолку, словно скрюченные пальцы, застывшие в последней мольбе. Из трещин в коре сочились бледно-голубые капли — эфирная смола, застывшая на полпути. Словно дерево оплакивало само себя.       Энби поднялась на ноги. Скафандр не пострадал — разлом пропустил её без повреждений. Она поднесла руку к коммуникатору.       — Эос. Вайз. Белль. Ответьте.       Тишина. Даже треска помех не было — только глухая тишина мёртвого места. Такая тишина бывает только в вакууме. Или в местах, откуда ушла сама жизнь.       Энби нахмурилась. Гравитационная аномалия, удерживающая остров в воздухе, скорее всего, глушила сигнал. Она знала это. Но всё равно было неуютно — как в детстве, когда выключали свет в капсуле гибернации и ты оставался один в темноте.              Она проверила часы.       Секундная стрелка дёрнулась. Минутная сдвинулась. Энби смотрела на дисплей, как внутри всё сжимается в тугой комок. С момента прыжка прошло от силы две-три минуты — она помнила каждую секунду падения, каждый удар сердца. Но часы утверждали, что прошло полтора часа. Девяносто минут. Девяносто минут, которые она потеряла неизвестно где и неизвестно как.       «Разломы в Нулевой могут искажать время, — напомнила она себе. — Это норма. Это физика».       Но физика не делала ситуацию менее тревожной. Полтора часа. За это время на мосту могло случиться что угодно. Повстанцы могли добраться до зонда. Рой Ниневии мог накрыть платформу. Её команда могла погибнуть. А она была здесь, в мёртвом саду мёртвого комплекса, и ничего не могла с этим сделать.       Энби отогнала эти мысли. Не время. Не место. Эти переживания не сделают лучше. И она двинулась к выходу. Уверенно, раз здесь ничего не работает, значит и система безопасности тоже не работает.       Входя в коридор, она огляделась ещё раз, определяя местоположение. Восточное крыло — жилой сектор. Она узнала его по остаткам фресок на стенах. Стилизованные изображения Каверны — бездна, уходящая в бесконечность. Зиждитель — архетипический образ из старых мифов, существо, которое, по легендам, создало мир из собственной плоти. Фрески когда-то должны были «вдохновлять персонал на продуктивную работу». Теперь Зиждитель смотрел на неё пустыми глазницами — краска осыпалась, и от лица остался только контур.       Нужно было добраться до северного крыла. Именно там находилась ЭЭС — эфирная электростанция, миниатюрная копия Столбов Шию. Когда-то, больше одиннадцати лет назад, её построили для подпитки комплекса в случае образования суб-каверны на территории острова. Никто — ни инженеры, ни военные, ни учёные — не мог предположить, что остров целиком проглотит Нулевая. Что их резервный источник энергии окажется не запасным, а основным. Что одиннадцать лет беспрерывной работы превратят его в бомбу.       Эфирного топлива в накопителях хватило бы, чтобы стереть Итаку с лица земли. Чтобы разнести остров на куски, которые рухнут в бездну и исчезнут навсегда. Чтобы уничтожить всё, что здесь было — и комплекс, и его секреты, и, возможно, даже часть роя Ниневии.       Задача Энби была проста. Выпустить накопленную энергию в атмосферу контролируемым выбросом, чтобы всё взлетело на воздух.       Она двинулась через комплекс.       Медкабинеты.       Белые стены, покрытые паутиной трещин, которые расходились от пола к потолку, словно вены на старом теле. Каталки — перевёрнутые, ржавые, с остатками ремней, которыми когда-то пристёгивали пациентов. Шкафы с инструментами — кое-где ещё блестели скальпели и зажимы, нетронутые временем. Энби прошла мимо, не задерживаясь. Она слишком хорошо помнила, для чего использовались эти инструменты. Плановые осмотры. Заборы тканей. Тесты на регенерацию. Боль, которую нужно было терпеть молча, потому что солдаты не кричат.       Лаборатории.       Длинные столы с аппаратурой, ныне мёртвой. Мониторы, разбитые или потухшие, уставились на неё чёрными экранами, словно убитые катарактой. Кое-где на стенах сохранились записи — формулы, графики, расчёты, выведенные маркером на белых досках. Почерк был аккуратным, почти каллиграфическим. Энби не вчитывалась. Она знала, что там написано. Параметры репликации. Допустимые отклонения. Протоколы утилизации. Слова, которые превращали людей — или почти людей — в цифры.       Павильоны с капсулами гибернации.       Здесь она замедлила шаг. Не могла не замедлить. Капсулы стояли рядами, уходя в темноту, словно гробы в братской могиле. Их было много — гораздо больше, чем двенадцать. Двадцать? Тридцать? Пятьдесят? Она не считала. Не хотела считать. Капсулы были открыты и пусты. Стеклянные крышки подняты или разбиты. Внутри — только темнота и остатки геля, в котором плавали реплики, пока их не извлекали для активации.       Серебряный Отряд был лишь ступенькой. Первыми образцами перед запуском Серебряной Армии.              Она никогда не была в других крыльях комплекса. Только восточное — жилое, учебное, медицинское. Но она знала, что существовали и другие. Где создавали следующих. Где улучшали формулу. Где решали, что делать с «неудачными образцами». С теми, у кого были отклонения. С теми, кто не соответствовал стандарту.       Воспоминания накатывали волнами — не яркие, а приглушённые, как старая киноплёнка, которую крутят в замедленном режиме. Она шла и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не боль. Боль осталась далеко в прошлом, она перегорела, превратилась в угли. Скорее, эхо боли.       Центр комплекса.       Кабинеты научного персонала встретили её тишиной и темнотой. Здесь было суше, чем в остальных крыльях, и пыль толстым слоем покрывала пол, стены, мебель. Свет из пролома в потолке почти не доходил сюда — только бледные полосы ложились на пол, словно призрачные половицы. Энби включила фонарь на шлеме, и луч выхватил из темноты стену.       На ней, покрытая пылью, но всё ещё читаемая, виднелась цитата. Выгравированная золотыми буквами на чёрном мраморе — монументально, на века: «Каверны, Зиждитель, никто из них не властен над судьбой нас — жителей Эриду. Лишь Люди, Тирены, Разумные Конструкты в праве строить будущее».       Энби остановилась. Луч фонаря дрогнул. Она знала эту цитату. Её автор, профессор Архэ, был фигурой почти мифической — основатель Академии Гелиос, учёный из старой цивилизации, чьи труды, легли в основу современных исследований эфира. Академия Гелиос давно исчезла, растворилась в анналах истории вместе со всеми своими открытиями и ошибками. Но слова остались. Слова о том, что никто — ни бездна под ногами, ни чудовища внутри неё, ни сам Зиждитель — не вправе решать судьбу людей.       «Красиво, — подумала Энби. — И неправда».       Она уже собиралась идти дальше, когда луч фонаря скользнул вправо и выхватил из темноты коридор. Он вёл к кабинету главы комплекса. Дверь была приоткрыта — узкая щель, за которой угадывалась абсолютная тьма.       Энби замерла. Она знала, что там. Досье. Файлы. Информация. Цель проекта. То, что планировали сделать с ней и с её сёстрами. Может быть — состав их тел. Может быть — правда о том, насколько они люди. Может быть — имена тех, кто отдавал приказы.       Она сделала шаг.       И остановилась.       Сила внутри — та самая, которую она не могла назвать ни инстинктом, ни интуицией, ни голосом рассудка, — остановила её. Не словами. Ощущением. Холодом в груди, который распространялся от сердца к конечностям, словно кто-то медленно замораживал её изнутри. Она стояла на границе света и тьмы и понимала: она не хочет знать. Всё это было давно мертво. Те, кто ставил опыты, мертвы. Те, кто отдавал приказы, мертвы. Те, кто просто знал и молчал, — и те мертвы. А она пришла сюда не за правдой. Она пришла, чтобы провести кремацию. Чтобы ни одна живая душа больше не коснулась того, что здесь было создано. И ей нужно было спешить, нужно было спасти настоящее, а не ворошить прошлое.       Энби отвернулась от коридора. Отвернулась — и пошла дальше, не оглядываясь.       Северное крыло.       Герметичный шлюз перегораживал проход от пола до потолка. Массивная дверь — сталь, усиленная люмкерамитовыми прокладками. Рядом — ниша с пультом управления. Энби ожидала увидеть груду мёртвого металлолома: разбитые экраны, вырванные провода, панель, которая не отзывается ни на какие команды.       Она ошиблась.       Вокруг панели извивались толстые корни. Они были сделаны будто из серой плоти — пульсирующей, влажной, пронизанной оранжевыми прожилками, которые светились в темноте мерным, ритмичным светом, словно сердцебиение. Корни оплели панель полностью: они вгрызались в щели между клавишами, обвивали экран, проникали внутрь корпуса через трещины. Они двигались — медленно, почти незаметно, но двигались. Сокращались и расслаблялись. Дышали.       Энби смотрела на них и чувствовала, как холод в груди становится острее. Это походило на Лозы Ниневии. Очень походило. Но Лозы были белыми и слепыми — они атаковали всё, что двигалось, без разбора, без цели, просто потому, что такова была их природа. Эти корни выглядели иначе. Они были... целенаправленными. Словно кто-то или что-то намеренно запитало панель, дало ей энергию, заставило работать. Словно комплекс не хотел умирать.       Она протянула руку. Корни дрогнули — не атаковали, не отшатнулись, просто дрогнули, как вода от брошенного камня. Пальцы в перчатке коснулись панели. Та отозвалась тихим, низким гулом, ушедшим в пол и стены. Экран загорелся — тусклым, оранжевым, больным светом, но загорелся.       Система работала.       Энби пробежалась пальцами по клавишам. Протокол открытия шлюза был стандартным — она помнила его. Помнила так же чётко, как строевой устав или баллистические таблицы. Пароль. Она ввела первую комбинацию, которая пришла в голову. Не подошла. Экран мигнул красным. Вторую. Снова красный. Третью.              На четвёртой шлюз дрогнул.       Массивная дверь заскрежетала и начала подниматься. Медленно — сантиметр за сантиметром, с металлическим визгом, который эхом разнёсся по пустым коридорам. Из проёма потянуло холодом — ледяным, колючим, пробирающим до костей даже сквозь скафандр. И запахом. Резким, химическим.       За дверью была темнота. Но где-то там, в глубине, мерцали огни — индикаторы ЭЭС, которая всё ещё функционировала. Маленькие зелёные точки в океане тьмы. Они подмигивали ей, словно ждали, а теперь звали.       Энби сделала шаг к проёму.       И замерла.       Она услышала шаги.       Не скрежет, не гул, не эхо её собственных движений. Чёткие, размеренные шаги — так ходят только военные, привыкшие соизмерять каждый шаг с ритмом строя. Они приближались из глубины коридора, и эхо разносило их по пустым залам комплекса. Энби обернулась.       В темноте, на границе света от её фонаря, стояла фигура. Женская. В чёрно-оранжевой униформе. Меч был обнажён — длинное лезвие смотрело остриём в пол, но рука, державшая рукоять, была напряжена. Готова. Фигура шагнула вперёд, и свет фонаря упал на её лицо.       Энби узнала его мгновенно. То же лицо, что она видела в зеркале каждое утро. Тот же разрез глаз, та же линия подбородка. Но глаза были другими. В них не было ни холода, ни тепла — только сосредоточенность.              Харин. Солдат 11.