Эпилог

Там, где заканчиваются все ненаписанные истории, где замирает время и растворяется само понятие пространства, нет ни света, ни тьмы. Есть лишь бесконечные, циклопические, уходящие в непроглядную серую мглу стелажи. На этих массивных деревянных полках, покрытых вековым, нетронутым слоем космической пыли, покоятся миллиарды миллиардов книг, свитков и рукописей. Это не обычные книги. Это воплощенные вероятности, записанные судьбы, созданные, но так и не завершенные идеально миры. Черновики реальности. В самом центре этого монументального, подавляющего архива небытия, за массивным дубовым столом, освещенным единственной тусклой, не отбрасывающей теней свечой, сидела сущность. У нее не было четкого возраста, расы или пола. Ее лицо надежно пряталось в глубокой тени бесформенного, сотканного из самих сумерек балахона. Сущность медленно, с едва слышным, сухим шелестом, перевернула последнюю страницу тяжелого фолианта в потертой кожаной переплете. На обложке тусклым, облезающим золотом было вытеснено: «Кто такой герой?» Сущность провела длинным, полупрозрачным, светящимся изнутри пальцем по самым последним строкам текста, где чернила еще казались свежими. «...Только абсолютная, бесконечная, мирная тишина». — Тишина, — эхом, отражаясь от миллионов полок, прокатился по пространству голос сущности. Сначала он звучал как бы отовсюду, объективно и отстраненно, как голос самого мироздания, как шепот ветра. Но постепенно он сузился, локализовался, обрел плотные интонации, странным образом становясь человеческим.

***

Я с глухим, тяжелым стуком захлопнул толстую книгу. Звук закрывшейся обложки прозвучал в абсолютной пустоте как выстрел. Я откинулся на высокую, резную спинку кресла, сложила руки на столе и долго, задумчиво смотрел на книгу, собираясь с мыслями. — Четыре из десяти, — разочарованно, с ноткой глубокой профессиональной усталости произнес я в пустоту, выставляя свою безапелляционную оценку. — Твердая, безжалостная четверка. Не больше. Я потянулась за призрачным пером, чтобы сделать соответствующую, финальную запись в каталоге отбракованных миров. — Два балла снято сразу, без малейших колебаний, за слишком сумбурный, перенасыщенный неконтролируемым хаосом финал. Автор словно пытался впихнуть симфонический оркестр и стадо слонов в одну телефонную будку. Все эти бесконечные взрывы, внезапные телепортации, пафосные злодейские монологи в разгар драки... Слишком быстро, слишком много, слишком суетливо. Динамика ради динамики, которая ломает темп повествования и превращает трагедию в фарс. Я раздраженно вздохнул, вспоминая прочитанные страницы, от которых у меня рябило в глазах. — И еще баллы беспощадно срезаны за просто чудовищное, непростительное количество словесных, логических и грамматических ошибок!! Этот мир держался на синей изоленте, костылях и чистом, безумном энтузиазме, нарушая собственные же законы физики, логики и орфографии. Я недовольно поправил складки своего тяжелого балахона, чувствуя, как внутри закипает праведное, тысячелетнее возмущение архивариуса. — Мое имя — Недо-работы, — гордо, возмущенно и одновременно с горечью проговорила я в пустой зал, чеканя каждый слог. — Я — вечный хранитель того, что могло бы стать шедевром, но превратилось в очередной скомканный черновик. Я собираю миры, которым не хватило редактуры, терпения, логики и уважения создателя к своим же персонажам. Я медленно поднялся с кресла, взял тяжелый фолиант в руки и подошёл к одному из бесконечных стеллажей, уходящих вверх, во тьму. Полки здесь были покрыты таким толстым слоем пыли. Миллионы таких же неидеальных историй. Миллионы разбитых судеб, оставленных на произвол судьбы мной, который спешил поставить точку и пойти пить чай. Я занес книгу над пустым местом на полке, собираясь навсегда похоронить её в архиве забытья, среди тысяч других "четверок". Я уже слышал этот знакомый, сухой, финальный звук бумаги, касающейся дерева... Но моя рука дрогнула. Замерла в воздухе, не в силах завершить движение. Я смотрела на потертый корешок книги. Там, внутри, на страницах, которые я только что так безжалостно раскритиковала, осталась ещё не решеная история персонажа. Циничного, вечно уставшего, саркастичная девушка-админ с пробитым насквозь животом, которая просто хотела делать свою работу, получать зарплату и пить виски, а вместо этого пожертвовала собой. Мое терпение, абсолютного покоя, внезапно испарилось, как капля воды на раскаленной добела плите. — Черт бы побрал меня и всех кто придумал авторство — прорычал я, нарушая тишину библиотеки. Я резко отдернул руку от стеллажа, развернулась, подошёл обратно к столу и с силой бросила книгу на деревянную столешницу. Страницы зашелестели, перелистываясь самостоятельно, подгоняемые невидимым ветром моей воли. — Я не могу ее тут оставить. Просто не могу. Я должен знать. Я обязана увидеть, чем это закончилось на самом деле. Что было после этой пафосной темноты? Что происходило после того, как гг убил главного злодея? Я низко склонился над книгой. Мои глаза впились в пустой, пожелтевший пергамент сразу после слова «тишина». И пергамент, подчиняясь моей воле, не желающего отпускать историю, начал наливаться новыми, свежими чернилами. Буквы складывались в слова, слова — в предложения. Специфический запах озона, крови и больницы ударил мне в нос. Свечение страниц усилилось, затягивая меня внутрь, заставляя снова посмотреть, взглянуть на этот мир.

***

Тишина не была вечной. О нет, она никогда такой не бывает. Она разорвалась на мелкие куски навязчивым, ритмичным, абсолютно невыносимым, монотонным звуком. Пип... Пип... Пип... Пип... Этот звук сверлил мой воспаленный мозг, как тупая, ржавая стоматологическая фреза, вгрызающаяся прямо в оголенный нерв. Я попыталась отмахнуться от него, послать мысленную команду рукам поднять одеяло и накрыть голову, но мое тело меня не послушалось. Руки казались прикованными к кровати свинцовыми кандалами, тяжелыми и чужими. Затем, пробиваясь сквозь дурман, пришел запах. Вместо привычного, почти родного для меня аромата душного запаха пыли, пролитого кофе, дешевой лапши или многовековой пыли серверной, мои ноздри жестоко обожгло резким, стерильным, тошнотворным химическим смрадом. Это был запах хлорки, медицинского спирта, йода и каких-то приторных медикаментов. Этот запах не оставлял никаких, даже самых крошечных, иллюзий относительно того, где именно я нахожусь. Я с невероятным, титаническим усилием, словно поднимая веками бетонные плиты, приоткрыла глаза. Ослепительный, безжалостный, стерильно-белый свет флуоресцентных ламп ударил по моей чувствительной сетчатке, заставив меня глухо застонать и снова крепко зажмуриться, до боли сжав челюсти. Во рту было сухо, как в пустыне Сахара, язык, казалось, превратился в наждачную бумагу и намертво прилип к нёбу, а в горле стояла жесткая, ребристая пластиковая трубка. Она мерзко царапала пересохшую слизистую при каждом, даже самом крошечном, рефлекторном вдохе, вызывая рвотный рефлекс. Я попыталась пошевелиться, проверить где я нахожусь. От груди и выше я чувствовала тупую, расходящуюся волнами, ноющую боль и ужасающую, парализующую слабость. А вот ниже... Ниже не было ничего. Вообще ничего. Только абсолютная, глухая, пугающая до ледяной испарины пустота. Словно меня разрезали пополам, и нижняя часть осталась где-то там. — Она пришла в себя... Доктор! Скорее! Она открыла глаза! — раздался где-то сбоку, у самого уха, знакомый, но странно сорванный, высокий и дрожащий голос. Я снова, гораздо медленнее и осторожнее, преодолевая резь в глазах, приоткрыла их. Зрение фокусировалось мучительно долго, выхватывая из сплошного белого пятна разрозненные детали. Белый, акустический потолок. Капельница, полная какой-то прозрачной жидкости, монотонно капающей в длинную силиконовую трубку, уходящую мне в вену на руке. Светящийся зеленым монитор жизнедеятельности, который и издавал то самое омерзительное "пип-пип". И лицо, нависшее прямо надо мной, заслоняя свет. Это была Кортни. Я узнала Невидиву не сразу. Её обычно безукоризненные тёмные волосы были спутаны в грязный, сальный колтун, под глазами залегли такие глубокие, фиолетово-черные тени, которые не скрыл бы ни один, даже самый дорогой консилер в мире. На впалой щеке красовался большой свежий пластырь, а губы были искусаны в кровь. Увидев, что я смотрю на нее осмысленным, сфокусированным взглядом, Кортни издала странный, ломающийся звук, похожий на придушенный всхлип раненого животного. Она, всегда такая холодная, расчетливая и максимально отстраненная от любых сентиментов, вдруг резко наклонилась и невероятно осторожно, нежно, словно я была сделана из тончайшего, хрупкого венецианского стекла, обняла меня за плечи, прижимаясь горячим лбом к моему виску. — Слава Богу... — горячо, прерывисто, сбиваясь на дыхании, зашептала она мне прямо в ухо. Её голос предательски дрожал, срываясь на каждой гласной, и я вдруг с изумлением почувствовала, как крупная, горячая капля упала мне на шею, обжигая кожу. Вторая. Третья. Она плакала. Невидимка, безжалостная убийца с ножами, плакала, цепляясь за больничную сорочку на моих плечах. — Ты проснулась... Я так рада, Фелиция. Боже, как же я рада. Мы все так боялись. Мы чуть с ума не сошли. Ты спала почти две гребаные недели. Мы думали... мы думали, что потеряли нашего лучшего в мире, самого вредного сисадмина. Я отчаянно хотела ответить ей что-нибудь в своем привычном стиле. Что-то циничное, острое, вроде: "Не дождетесь, кто же вам будет пароли сбрасывать, когда вы их забываете?". Но из-за мерзкой трубки в горле я смогла лишь невнятно, жалко прохрипеть, издав звук, похожий на бульканье, и медленно моргнуть. Кортни отстранилась, судорожно вытирая мокрые глаза тыльной стороной дрожащей ладони, размазывая остатки какой-то старой туши. Она шмыгнула носом и попыталась натянуть на лицо свою привычную, бодрую, наглую улыбку, но она вышла кривой, сломанной и жалкой. — Ты молодец, — продолжала она, тараторя быстро, слишком быстро, словно до смерти боялась, что если в палате повиснет тишина, случится что-то непоправимое. — Ты очень нам помогла. Правда, город постепенно восстанавливается, электрики работают круглосуточно. Роберт... ну, Роберт разгребает последствия, Рада Героев в полнейшей панике, они не знают, как это освещать в СМИ, но Шрауда больше нет. От него даже пепла не осталось, твоя пуля разнесла его в клочья. Ты герой, Фелиция. Настоящий, мать твою, герой, без всяких плащей. Я молча смотрела на нее. Мой мозг, густо одурманенный сильными обезболивающими, работал медленно, как старый процессор на перегреве, но мои инстинкты, отточенные годами работы с самыми грязными секретами людей и умением читать ложь между строк кода, били во все колокола. Они буквально кричали мне, что что-то фатально не так. Её глаза. Они бегали, как загнанные мыши. Она смотрела на мое лицо, на монитор, на белую стену за моей кроватью, на капельницу, но старательно, отчаянно избегала смотреть мне прямо в глаза. В её чрезмерной, искусственной радости и болтливости зияла огромная, черная дыра тщательно скрываемой боли и вины. Она что-то недоговаривала. Что-то очень, очень важное и невероятно страшное. Я свела брови к переносице, пытаясь одним лишь напряженным взглядом задать ей вопрос: "Что ты скрываешь, стерва?". Мои онемевшие пальцы слабо зашевелились на крахмальном простыне, пытаясь дотянуться до её рукава, чтобы заставить ее остановиться и посмотреть на меня. Но не успела я издать ни звука, как матовые двери палаты интенсивной терапии мягко, с тихим шелестом пневматики отъехали в сторону. В палату чеканным шагом зашел врач. Это был высокий мужчина лет пятидесяти, в идеально выглаженном, хрустящем белом халате поверх дорогого костюма. С благородной сединой на висках и волевым лицом, на котором годами тяжелейших тренировок и тысячами смертей пациентов была высечена маска абсолютного, непроницаемого, ледяного профессионализма. В руках он держал тонкий электронный медицинский планшет. Увидев его, Кортни мгновенно изменилась в лице. Её искусственная, натянутая улыбка исчезла, словно стертая ластиком, плечи сжались и напряглись, как перед прыжком. Она бросила на меня последний, исполненный такого глубокого отчаяния и невыносимой вины взгляд, что у меня перехватило дыхание, после чего, не сказав больше ни единого слова, быстро, почти переходя на бег, покинула палату, бесшумно закрыв за собой стеклянную дверь. Я осталась наедине с врачом, запахом хлорки и ритмичным пиканьем своего собственного сердца на мониторе. Доктор подошел к кровати, внимательно, ничего не выражающим взглядом посмотрел на бегущие кривые показателей на экране, затем перевел взгляд на меня. Он достал из нагрудного кармана маленький хромированный фонарик и профессионально, без лишних движений, посветил мне сначала в один глаз, затем в другой, проверяя реакцию зрачков. — Добрый день, мисс, — его голос был спокойным, ровным, идеально поставленным и до жути монотонным. Именно таким тоном зачитывают условия лицензионного соглашения программного обеспечения на сто страниц, которые никто и никогда не читает до конца, просто нажимая "Согласен". — Я доктор Эванс, ваш лечащий врач и главный хирург этого крыла. Вы находитесь в реанимационном отделении корпоративного центрального госпиталя. Вы понимаете, где вы находитесь и кто я? Моргните один раз, если да. Я моргнула один раз. Медленно и четко. — Хорошо, — он сделал какую-то пометку в планшете, проведя пальцем по экрану. — Мы поддерживали вас в медикаментозной коме, чтобы организм мог справиться с шоком. Сейчас я выну трубку из вашей трахеи. Это будет весьма неприятно, возможно, вызовет рвотный рефлекс, но вам необходимо начать дышать самостоятельно, показатели кислорода в крови это позволяют. Сделайте глубокий вдох и выдыхайте, когда я скажу. Я послушалась. Процесс извлечения экстубационной трубки оказался омерзительным. Как только жесткий пластик покинул мое горло, я зашлась в жесточайшем приступе кашля, чувствуя, как разодранная слизистая горит огнем, но кислород, наполнивший мои собственные легкие без помощи аппарата, был слаще самого лучшего, выдержанного виски в мире. — Итак, мисс... Фелиция, — доктор Эванс слегка оперся о металлическую спинку кровати, не отрывая взгляда от своего планшета. — Вы получили крайне тяжелое, проникающее ранение брюшной полости. Массивный кусок раскаленного, зазубренного металла вошел чуть выше вашего правого бедра и вышел со спины. Он сделал короткую паузу, перелистывая страницы моей пухлой медицинской карты. — Команде хирургов под моим руководством пришлось работать более четырнадцати часов подряд, чтобы просто стабилизировать вас и спасти вашу жизнь, — продолжал он тем же самым ровным, невыразительным тоном, словно зачитывал рецепт пирога из кулинарной книги. — Осколок нанес критические, несовместимые с нормальным функционированием повреждения внутренним органам. Ваша печень была сильно разорвана кинетическим ударом, мы были вынуждены удалить ее значительную часть, к счастью, она способна к регенерации. Ваша правая почка была полностью размозжена, ее пришлось ампутировать. Остальные органы брюшной полости на удивление полностью функциональны. Я слушала это, чувствуя, как внутри всё покрывается липким, холодным инеем. Печень, почка... Это объясняло ту адскую, сверлящую боль, которую я начала чувствовать где-то в глубине, пробивающийся сквозь стену мощнейших обезболивающих, которые капали мне в вену. Но это было не всё. Я видела это по его спокойному лицу, по тому, как он сжал пальцы на планшете. Это объясняло, почему бесстрашная Кортни сбежала из палаты, не в силах смотреть мне в глаза. — Но самая серьезная, необратимая проблема заключается в другом, — доктор Эванс наконец поднял глаза от экрана и посмотрел прямо на меня. Его взгляд был профессионально-сочувствующим. Стерильным. И от этого еще более страшным. — Осколок, пройдя насквозь через ваше тело, полностью раздробил позвонки поясничного отдела L3 и L4. Произошла массивная компрессия и частичный, обширный разрыв спинного мозга. Слова упали в стерильную тишину палаты, как тяжелые, свинцовые гири, пробивая пол. Спинной мозг. Раздроблен. Разрыв. — Что... что именно это значит? — прохрипела я. Мой голос звучал как жалкий шелест сухих листьев под подошвой. Я знала ответ. Мой аналитический ум уже сложил два и два, но мне нужно было услышать этот приговор вслух. От него. Врач коротко вздохнул, сложив руки на груди, словно защищаясь от моей реакции. — Это означает, мисс, что передача любых нервных импульсов ниже вашего пояса на данный момент абсолютно невозможна. Вы страдаете на тяжелую форму параплегии. Говоря юридическим и медицинским языком — вы инвалид. Вы не чувствуете и не можете физически контролировать свои ноги. Я лежала неподвижно. Смотрела на свои укрытые белым одеялом ноги, которые даже не выделялись под тканью. Я попыталась, со всей силой воли, которая у меня осталась, с отчаянием утопающего, пошевелить хотя бы мизинцем на правой ноге. Я мысленно послала сигнал от мозга вниз, как отправляют пакет данных по защищенной сети. Но пакет не дошел. Сервер не ответил. Timeout. Связь была оборвана. Оптоволоконный кабель был перерезан физически, и данные растворялись в пустоте. Там, где должны были быть мои ноги, была просто мертвая зона. Пинг не проходил. Мое тело наполовину умерло. — Я не буду вам лгать, приукрашивать ситуацию и давать пустые, ложные надежды, как это делают в плохих фильмах, — доктор продолжал, увидев по моим глазам мои тщетные попытки пошевелиться. — Современная медицина, даже с учетом колоссальных ресурсов и технологий вашего места работы, имеет свои жесткие пределы. Однако, учитывая ваши заслуги, подписи нескольких людей и статус пациента высшего приоритета, корпорация полностью, до последнего цента, оплачивает ваше лечение и реабилитацию. Существуют экспериментальные программы нейро-регенерации. Кибернетические имплантаты нервных волокон, терапия стволовыми клетками, экзоскелетная поддержка. Есть вероятность, что вы сможете восстановиться полноценно, пройдя длительный, сложный и крайне болезненный курс этих процедур. Но... Он сделал паузу, четко выделяя следующие слова, чтобы они впечатались мне в мозг. — ...Но это не гарантировано. Ни один врач в мире не даст вам 100% вероятности. Шансы есть, однако путь будет очень, очень долгим. А пока что... пока что вам придется полностью перестраивать свой быт и адаптироваться к совершенно новой жизни. Врач замолчал, давая мне время переварить информацию, ожидая истерики, слез, отрицания. Я молча смотрела в белый потолок. В голове было удивительно, кристально пусто. Никаких слез. Никакой паники. Никакого желания кричать "За что?!". Лишь та самая холодная, циничная, логика, которая всегда спасала меня в критических ситуациях. — Знаете, доктор... — прохрипела я, и мои губы сами собой, медленно растянулись в кривой, горькой и до чертиков мрачной ухмылке, от которой у нормального человека пробежали бы мурашки. — Если так подумать... в этом есть свои огромные плюсы. Мне больше никогда не придется бегать по темным, вонючим переулкам и коллекторам от злых гениев с манией величия. И скажите мне честно как врач... мне теперь по закону положена скидка на обувь в магазинах? А то тратить полную стоимость на кроссовки, которые я даже теоретически не буду изнашивать, это как-то крайне нерационально с финансовой точки зрения. Доктор Эванс удивленно моргнул, его непроницаемая маска на секунду дала трещину. Он явно не ожидал такой реакции. Он, видимо, привык к слезам, отчаянию, стадиям горя, гневу на судьбу. Но никак не к черному юмору, от человека который только что узнал, что никогда не сможет ходить. Он слегка откашлялся, быстро возвращая себе профессиональное самообладание. — Ваш юмор... это очень хороший знак психологической устойчивости и принятия. Мы пришлем психотерапевта, но, кажется, вы справитесь. Я оставлю вас. Медсестра сейчас принесет вам новую порцию обезболивающего и седативного. Вам нужен покой. Он развернулся, поправил халат и вышел из палаты, оставив меня одну. Я закрыла глаза. Одна почка. Пошматованная печень. И парализованные ноги. Великолепный, грандиозный финал для девушки, которая просто должна была сидеть за компьютером в подвале и настраивать файрволы. Но я была жива. Я, бляха-муха, выжила там, где должны были умереть все. Шрауд превратился в кучку пепла, город не погрузился в хаос, а я дышу. Глобальный счет всё еще в мою пользу. Через пару минут двери снова очень осторожно, с легким скрипом приоткрылись, словно кто-то проверял, не бросаюсь ли я утками. В палату на цыпочках, совершенно не свойственным ей образом, будто боясь что-то разбить или спугнуть меня, зашла Кортни. А прямо за ней, неуклюже ссутулившись и занимая своими габаритами почти весь дверной проем, протиснулась Жанель. Купе выглядела не намного лучше Невидимки. Её лицо всё еще "украшали" цветущие желто-зеленые гематомы, левая рука, способная гнуть сталь, покоилась на жесткой медицинской перевязи, а под глазом красовался пластырь. Но она, эта двухметровая, непробиваемая гора мышц, держала в своей огромной здоровой руке крошечный, абсолютно нелепый фольгированный воздушный шарик в форме розового пони и маленький, помятый букетик каких-то полевых цветов. Она выглядела максимально комично и пронзительно трогательно одновременно. Они подошли к кровати, неловко переминаясь с ноги на ногу, не зная, куда деть руки и что сказать. Они уже говорили с доктором Эвансом в коридоре. Они знали мой приговор от и до. — Эй... — тихо, почти виновато сказала Кортни, пытаясь выдавить из себя фальшивую бодрость, но её голос всё еще предательски дрожал. — Как ты, подруга? Доктор сказал... он всё сказал нам. — Фелиция, ты только не волнуйся, слышишь? — загудела Купе своим глубоким басом, неловко, стараясь не шуметь, ставя цветы в пластиковый стаканчик с водой на прикроватной тумбочке и привязывая шарик к спинке. — Роберт... Он после выяснения всех обстоятельств не в обиде на тебя. Он уже думает как приделать к тебе ноги Мехамена. Мы достанем тебе самые лучшие на этой планете, понимаешь? Ты будешь бегать быстрее Трекстара в его лучшие годы. Мы тебя на ноги поставим. Только, пожалуйста, не сдавайся. Они стояли надо мной, две побитые, уставшие супергероини, и отчаянно пытались меня подбодрить, излучая такой концентрированный, искусственный оптимизм, что мне стало почти смешно. Они смотрели на меня с глубокой жалостью. С той самой специфической жалостью, с которой смотрят на любимую, но безнадежно сломанную игрушку. Они думали, что я сломлена. Они искренне верили, что девушка, которая не дрогнув заблокировала систему перед лицом психопата и пустила ему пулю, теперь будет целыми днями плакать в подушку и жалеть себя. Я почувствовала, как где-то глубоко внутри меня, сквозь боль и туман лекарств, просыпается та самая упрямая, колючая, несгибаемая админская злость. Я медленно подняла здоровую левую руку, на которой не было капельницы, и властным жестом остановила этот бесконечный поток жалких утешений и обещаний. Я посмотрела на Кортни, затем перевела взгляд на Купе. Мои губи медленно, но уверенно растянулись в хитрой, дерзкой и абсолютно лукавой улыбке. В той самой фирменной улыбке, с которой я обычно взламывала защищенные серверы Пентагона чисто ради спортивного интереса. — Эй, девочки. Отставить панику в отсеках и быстро уберите эти похоронные лица, — мой голос всё еще хрипел, но в нем уже отчетливо, как раньше, звенела непреклонная сталь. — Кто вам вообще, черт возьми, сказал, что Мистер Виски уходит на пенсию? А? Они удивленно замолчали, растерянно переглянувшись. — Вы что, серьезно думаете, что какое-то там отсутствие возможности шевелить ногами помешает мне как администратору оставаться главной занозой в вашей героической заднице? — я тихо, с искренним весельем рассмеялась, морщась от боли в зашитом животе, но не останавливаясь. — Запомните раз и навсегда: мое главное оружие — это мой мозг. Мне совершенно не нужно бегать кроссы, чтобы надрать кому-то задницу в киберпространстве. Раз уж Роберт на меня не в обиде. И если верить девочкам, хочет помочь. То пусть сделает мне кресло. И не просто какое-то там больничное кресло, а, высокотехнологичный бронированный трон! С встроенным подогревом, системой охлаждения, портативной кофеваркой для эспрессо как минимум! И я заставлю его покрасить его в черный цвет с неоновой подсветкой! Я посмотрела им прямо в расширившиеся глаза, и они, наконец, увидели, что я не шучу, не пытаюсь хоробриться и не нахожусь в стадии отрицания. Я просто констатирую новый факт. Я принимаю новые условия игры. — Я всё ещё буду вашим "пушистым психотерапевтом" — хитро подмигнула я, окончательно отбрасывая образ больной. — И поверьте мне на слово, даже на гребаных колесах, я буду за вами присматривать в оба глаза. Если кому-то из вас будет плохо вы знаете к кому обратиться. А теперь... Кортни, милая, пожалуйста, скажи мне, что ты контрабандой пронесла сюда в лифчике хоть каплю нормального, неразбавленного алкоголя, потому что этот их медицинский физраствор на вкус как ослиная моча. Кортни смотрела на меня несколько секунд, не веря своим ушам, часто-часто моргая. А затем напряжение, сковывавшее ее лицо, лопнуло. Её губы растянулись в широкой, искренней, до боли знакомой улыбке. Она полезла во внутренний карман своей грязной куртки и с триумфальным видом достала оттуда маленькую, плоскую металлическую флягу. — Ты абсолютно невыносима, Пушистая, — с облегченным, звенящим смехом сказала она, откручивая крышечку и протягивая флягу мне. — Просто дьявольски невыносима. Купе басовито, громогласно захохотала, вытирая слезы и садясь прямо на край моей больничной кровати. Я взяла прохладную флягу, сделала маленький, очень осторожный глоток. И на мгновения широко открыла глаза. — Это что? Яблочный сок? Услышав мой вопрос две мои подруги весело переглянулись, и с выражением "мне нельзя" посмотрели на меня. А я тяжело вздохнула и посмотрела на белый потолок, который больше не казался мне потолком склепа.